Мой выбор и отречение от себя, от совершенной полноты Омниверса, — изначально виделись мне лишь актом суровой воли. Мне казалось, что в своём сострадании я совершаю великое служение: принимаю чужое бремя, разделяю боль, воздвигаю алтарь самопожертвования. Моё существо было исполнено сосредоточенной, праведной решимости творить благо, и это аскетичное стремление должно было стать единственным моим утешением.

Но сама вечность не могла предсказать мне то, что явилось в ответ.

Это было чувство — тонкое, как первый луч зари, тихое, как дыхание оттаявшей земли, и удивительно безмятежное. Оно наполняло моё существо нежным, мягким теплом, — такое возникает в ладонях, когда они бережно обнимают и согревают другие ладони, — трепетало внутри, словно шелест листвы в саду, где воцарился вечный мир. Это не было удовлетворением от выполненного долга или отдыхом в конце завершённого пути. Это чувство рождалось просто оттого, что мои маленькие огоньки — существуют. Их лучезарный завораживающий свет отражался во мне — и возникала эта спокойная, ровная радость.

Я любовалась ими — такими разными, такими неповторимыми: неловкими, дерзкими, упрямыми и смешными — бесконечно прекрасными и живыми. И мне было хорошо от того, что каждый из них просто есть.

Чувство наполняло меня — и не останавливалось, становясь всё больше и больше, сверх возможного и далее. Оно не требовало никаких условий, оно возникало само по себе.

Удивительное, неожиданное, неизвестное мне доселе. Именно мои огоньки подарили мне имя для него: они знали его как счастье. Его суть была простой, слишком земной, но лишь оно одно и могло вместить в себя всю полноту моего нового, невероятного состояния. Оно было настоящим чудом, но чтобы постичь его исток, мне пришлось разделить с огоньками тесноту и печаль тех миров, в которых им суждено было гореть.

Я увидела: почти все их устремления порождались изначальной нуждой. Их радость была лишь вздохом облегчения после долгих лишений, а их покой — лишь зыбкой тенью, в которой они прятались, чтобы накопить сил для нового бега. Их чувства были эхом голода и жажды, мимолётным затишьем в бесконечной битве с непобедимой пустотой. И ничто не могло заполнить этот холодный вакуум: ни яростное стяжание и хищные попытки красть искры чужого тепла, ни жертвенное самоотречение или мрачное иссушение собственного духа.

Но вопреки этой неодолимой, зацикленной обречённости, в самом сердце тлена огоньки отыскали то, что смогло не просто заполнить пустоту, а упразднить саму её власть.

Любовь.

Чудесный, безусловный дар, что даётся сверх необходимого, — она позволяла им подняться над круговоротом вечной нужды. Не жалость, не сострадание, ни даже милосердие — эти благородные попытки утолить хотя бы чужую пустоту оставались неразрывно сплетены с горечью или бессилием, возникали из всё той же скудости добра в их мирах. Нет.

Любовь.

Она единственная всегда была — избытком. В ней воедино сплетались и отдача, и немедленное обретение полноты. В ней не было зазора между неудержимым порывом, направленным к другим, и спокойным достоинством обладания собой. Не было истощения, лишь неиссякаемое умножение сил. В любви невозможно было обеднеть: стоило ей устремиться вовне, как душа тут же омывалась светом, рождающимся изнутри.

Я поняла эту простую и мудрую математику: чем меньше любовь просит взамен, тем больше в ней изобилия. Ведь ожидание взаимности или желание обладать — это всё то же невольное признание собственной нищеты, томящееся в надежде обмануться. И только то, что изливается из сердца свободно и бескорыстно, минуя расчёты и страхи, оборачивается приливом, возвращающим душе безбрежное море.

Любовь стала откровением для меня, для самой моей бесконечности. В то, что и без того было всем, она привнесла нечто совершенно новое. Ведь любовь сияла лишь потому, что не могла не сиять. Без выгоды, без корысти, без условий. Только свет, только тепло и бесконечный покой.

И это всепобеждающее сияние преображало всё. Рождаясь как глубоко внутреннее, субъективное переживание, любовь мгновенно становилась объективной связующей силой. Принимая, осязая ценность чужого бытия, она становилась живой тканью, что сплетала разрозненные части Омниверса в единое и осмысленное целое, наделяя каждую из них предназначением и целью.

И моё существо открылось навстречу этому чувству, позволив ему охватить меня полностью, погрузить в новую чудесную реальность.

Так родился третий лик совершенства. Не слепая полнота, не холодное самосозерцание, но — животворящая связь, наделяющая всё сущее значением. Смысл Абсолюта.

Всеобъемлющая форма, бескрайнее осознание, безграничная любовь — таков был путь Абсолюта к истине.

Обретение любви, обретение счастья, обретение смысла — вот высшая суть всего.