Следопыт привык к уединению, но, когда судно исчезло из виду, он был подавлен чувством одиночества. Никогда прежде он не ощущал и не сознавая своей оторванности от людей. Теперь же все исчезло для него; он остался один, без друзей, без надежды на будущее. Даже Чингачгука не было с ним в эту тяжелую для него минуту.

Следопыт стоял, опершись о свое ружье. Только человек, привыкший к суровым испытаниям, мог оставаться так долго в одном и том же положении, неподвижным, как камень. Наконец он сошел с этого места, и тяжелый вздох вырвался из его груди.

Он направился прямо к могиле Ароухеда.

Июньская Роса с волосами, распущенными по лицу, сидела на камне у могилы, не замечая приближения охотника. Она думала, что, кроме нее, на острове никого нет, а мокасины Следопыта ступали бесшумно, и она не могла его услышать.

Проводник с безмолвным любопытством несколько минут смотрел на женщину. Вид ее горя и отчаяния, воспоминание о ее невозвратимой потере произвели умиротворяющее действие на его собственные чувства.

— Июньская Роса! — оказал он с сочувствием. — Ты не одинока в своем горе: обернись — и пусть глаза твои взглянут на друга.

— У Росы нет больше друга, — отвечала женщина. — Ароухед пошел в страны счастливой охоты, и некому больше заботиться о Росе. Тускароры выгонят ее из своих вигвамов; ирокезы ненавистны ее глазам, и она не может смотреть на них. Нет, оставь Росу умирать от голода на могиле мужа.

— Этого никогда не будет; нет, этого не будет. Это противно разуму! Послушай того, кто издавна сроднился с краснокожими, хотя сам родился белолицым.

— Ароухед был великий вождь! — воскликнула индеанка.

— У него были свои достоинства, но были и пороки. Ты не останешься без защиты, Роса. Дай свободу своей горести, дай ей свободу, это в природе человека, но когда придет время, я скажу тебе кое-что.

Следопыт возвратился к своей лодке и покинул остров. В течение дня Роса раза два слышала его выстрелы. Солнце уже садилось, когда он появился снова, неся ей жареную дичь.

Прошел месяц, и Роса все это время упорно отказывалась оставить могилу своего мужа, не отвергая, однако, дружеских приношений своего покровителя. По временам они встречались и разговаривали, и Следопыт старался разгадать душевное состояние молодой индеанки. Но эти свидания были коротки и редки. Роса спала в одной из хижин, зная, что находится под защитой друга, хотя Следопыт неизменно каждую ночь удалялся на соседний остров, где построил себе шалаш.

К концу месяца начало чувствоваться приближение зимы. Деревья обнажились, а ночи стали холодны и ветрены. Настало время отъезда. В это время прибыл Чингачгук. Он долго разговаривал со своим другом. Роса издали видела движения разговаривавших и заметила, что ее опекун опечален. Прокравшись к нему, она старалась с женской кротостью и нежностью смягчить его тоску.

— Спасибо тебе, Роса, спасибо тебе! — сказал он. — Но все это бесполезно. Пора покинуть это место. Завтра мы отправимся. Ты поедешь с нами; теперь уже ты начала слушаться разума.

Роса согласилась с мягкой покорностью и пошла провести оставшееся до отъезда время на могиле Ароухеда. Здесь она сидела, не преклоняя главы в течение всей холодной осенней ночи.

Утром отправились все трое: Следопыт, серьезный и деятельный, как и всегда, Великий Змей, молчаливый, во всем помогающий своему другу, и совершенно покорная, тихая и глубоко печальная Роса. Они отправились в двух лодках. Чингачгук плыл впереди вверх по течению, за ним следовал Следопыт. Два дня гребли они к западу, ночуя на островах. К счастью, погода стала тише, и когда они вошли в озеро, оно было гладко и ровно, как пруд.

На утро третьего дня они прибыли к устью Освего. Не смотря по сторонам, Чингачгук пересекал темные воды реки, и молча следовал за ним Следопыт. Крепостной вал был покрыт зрителями. Лэнди, узнав своих старых друзей, запретил даже спрашивать у них пароль.

В полдень Чингачгук вошел в маленькую бухту, где «Бегун» стоял на якоре. От берега по-прежнему поднималась просека, а у самой окраины озера стоял новый бревенчатый домик, хотя и довольно грубой работы, но со всеми удобствами. Все в нем и вокруг него, несмотря на дикую уединенность места, говорило о довольстве и благоденствии, какое только возможно в пустынном пограничном краю. Джаспер стоял на берегу и, когда Следопыт причалил, первый подал ему руку. Они встретились просто, но сердечно; Следопыт ни о чем не расспрашивал Джаспера. Очевидно, Чингачгук ему уже обо всем рассказал. Никогда Следопыт не сжимал так крепко, с таким участием руки своего друга, как в это свидание. Он даже весело засмеялся, взглянув на него, и сказал:

— Какой у тебя счастливый и здоровый вид, Джаспер! Но где же Мабель?

— Она ждет нас в доме, дорогой друг! Смотри, Роса уже успела опередить нас.

— Итак, парень, вы нашли в крепости священника и все уже закончено?

— Мы повенчались через неделю после того, как расстались с тобой. Кап уехал на следующий день. Ты и забыл спросить о своем друге, Соленой Воде.

— Нет, нет, не забыл. Змей рассказывал мне об этом, но я так люблю слушать о Мабель и о ее счастье! Что она, улыбнулась или заплакала, когда окончилась церемония?

— И то и другое, мой друг, но…

— Да, да, это их натура: слезы и радость. Да что ни сделай Мабель, мне все понравится… А как ты думаешь, Джаспер, вспоминала ли она обо мне в эту радостную минуту?

— Еще бы, Следопыт! Она вспоминает о тебе и говорит о тебе ежедневно, почти ежечасно. Никто не любит тебя так, как мы.

— Да, я знаю, что немногие любят меня больше, чем вы, Джаспер! Чингачгук, может быть, один он… Ну, да хватит об этом толковать. Но чего же мы ждем? Надо же, наконец, итти… Итти, так итти! Веди меня, Джаспер, я хочу еще раз взглянуть на ее милое лицо.

Мабель встретила Следопыта, вся зардевшись; с искренним радушием и любовью принимала она проводника. В продолжение часа, который провел у них Следопыт, наблюдательный зритель быстро определил бы, какая разница в отношении Мабель к Следопыту и мужу. С мужем она была несколько застенчива, но звук ее голоса был мягче обыкновенного, а взгляды ее были нежны. Всякий раз, когда она смотрела на Джаспера, алый румянец пробегал по ее лицу, выдавая чувства, которые не притупились еще привычкой и временем. Со Следопытом она держала себя совершенно свободно, искренне и откровенно, но голос ее ни разу не задрожал, взгляд ни разу не потупился, и если иногда ее лицо загоралось, то только от живого, заботливого участия.

Наконец наступила минута, когда Следопыт должен был отправиться в путь. Чингачгук оставил уже свою лодку и стоял на тропинке, ведущей в чащу леса. Он спокойно дожидался своего друга.

Лишь только Следопыту сказали об этом, он тотчас поднялся, чтобы проститься.

— Я думал прежде, что судьба моя слишком сурова, Мабель, — сказал он, — но вот судьба этой женщины, Мабель, пристыдила меня и навела на раздумье…

— Роса останется и будет жить у меня, — прервала охотника Мабель.

— Я так и думал. Если кто-нибудь может исцелить ее от горя и вернуть ее к жизни, так это вы, Мабель, хотя я сомневаюсь, удастся ли это даже вам. Бедное создание осталось без племени и без мужа, а в таких потерях не так-то легко себя утешить. Впрочем, до того ли мне теперь, чтобы заниматься несчастьями, женитьбами и замужествами других? Разве мало у меня своих горестей? Не утешайте меня, Мабель, не утешай меня, Джаспер, дайте мне уйти с миром и как подобает мужчине. Я видел ваше счастье, и этого достаточно с меня. Мне будет легче переносить печаль!.. Нет, я уж больше вас не поцелую, Мабель. Вот моя рука. Джаспер, пожми ее крепче, мальчик, не бойся: она не задрожит — это рука мужчины… Теперь, Мабель, хотите ли вы пожать ее?.. Нет, нет, вы не должны этого делать, — и он отдернул свою руку, которую Мабель хотела поцеловать. — Этого не нужно делать…

— Следопыт, — спросила Мабель, — когда мы опять увидимся?

— Я думал об этом… да, да, я думал об этом. Если настанет, наконец, время, когда я буду в состоянии смотреть на Мабель, как на сестру или как на ребенка, — мне бы следовало сказать просто — на ребенка: вы так молоды, что годитесь мне в дочери, — тогда, поверьте, я приду к вам. Сердцу моему будет легче при виде вашего счастья! Если же нет… Прощайте, прощайте!.. Сержант был виноват, да, сержант был очень виноват!

Это были последние слова, которые Джаспер Уэстерн и Мабель Дунгам услышали от Следопыта. Следопыт отвернулся, как будто эти слова душили его, и вскоре присоединился к своему другу. Увидев его приближение, Чингачгук тотчас же взвалил на плечи свою ношу и скользнул между деревьями, не дожидаясь проводника. Мабель, ее муж и Роса не спускали глаз со Следопыта, ожидая от него прощального жеста или взгляда, но он не оборачивался. Раза два или три им показалось, что он потряс головой, как человек, у которого тяжело на душе; он даже махнул рукою, как будто зная, что на него смотрят, но скоро быстрыми шагами, твердость которых не могла ослабить никакая тоска, скрылся из виду и исчез в чаще леса.

Ни Джаспер, ни жена его не видели больше Следопыта. Еще год прожили они на берегах Онтарио, но потому уступив настояниям Капа, отправились в Нью-Йорк. Три раза Мабель получала в подарок прекрасные меха. На посылках не было имени отправителя, но ее чувство подсказывало ей, кто послал эти подарки. Много позже, когда Мабель была уже матерью, ей пришлось побывать во внутренних штатах на берегах Могаука, в сопровождении своих сыновей, из которых старший был уже в таком возрасте, что мог служить ей защитником. Тут она случайно увидела странно одетого человека, который смотрел на нее издали с таким вниманием, что она не могла не спросить о нем. Ей ответили, что это знаменитый охотник в этой части Соединенных штатов (это было после революции), что он известен чистотою своих нравов и некоторыми странностями, что в этой стране он носит прозвище «Кожаного Чулка». Больше ничего не могла узнать миссис Уэстерн. Однако взгляд, брошенный на нее издали, и странный вид этого незнакомца-охотника заставили ее провести бессонную ночь, и на ее лицо на долгое время легла тень грусти.

Июньская Роса, как и предсказывал Следопыт, не пережила потери племени и мужа. Она умерла в доме Мабель на берегу озера. Джаспер похоронил ее на острове, рядом с могилой Ароухеда.