Их было четверо: двое мужчин и две женщины. С благоговейным удивлением смотрели они на открывавшийся перед ними вид. Чтобы лучше видеть все детали картины, они взобрались на огромную груду деревьев, вырванных бурею и сваленных друг на друга. Среди торжественного сумрака мрачных и сырых тайников американских лесных дебрей такие прогалины, образованные бурей, являются как бы светлыми оазисами. Груда деревьев, о которых мы теперь говорим, находилась на вершине небольшого холма. Он был невысок, но, несмотря на это, с его вершины открывалась широкая панорама — редкое зрелище для человека, путешествующего в лесах. Огромные стволы, опрокинутые ударами ветра, переломленные, как соломинки, так переплетались между собою ветвями, что их сучья вполне могли служить и лестницей и опорой для рук. Одно большое дерево было вырвано с корнями и торчало кверху комлем; корни его, забитые землей, представляли собою нечто вроде площадки, на которую и взобрались четверо путешественников. Двое из них, мужчина и женщина, были индейцы и принадлежали к племени тускароров.

Спутниками их были: мужчина, наружность которого указывала, что он провел жизнь на океане — кем-нибудь вроде простого матроса, и молодая девушка с кротким, скромным и умным выражением оживленного, подвижного лица.

К западу — только в этом направлении перед путниками открывалась даль — взор скользил по океану могучей, великолепной листвы, расцвеченной всеми оттенками, свойственными сорок второму градусу северной широты. Вяз с грациозной плакучей вершиной, разнообразные виды клена, многочисленные породы американского дуба, широколиственная липа сплетали свои ветви, образуя широкий лиственный ковер, терявшийся вдали, у самого горизонта. То там, то здесь среди прогалин виднелись более низкорослые березы, осины с трепещущими листьями, различные породы орешника — обитатели тех стран, где природа не очень богата; они казались жалкими и невзрачными среди гордых, могучих деревьев. Местами прямой высокий ствол сосны возносился над морем зелени, точно огромный обелиск, искусно воздвигнутый среди лиственной долины. Вокруг — необозримая зеленая даль, нежная игра красок и оттенков, все переливы света и тени; торжественное спокойствие природы внушало чувство, граничившее с благоговением…

— Дядюшка, — сказала своему спутнику удивленная и очарованная девушка, едва прикоснувшись к его руке, чтобы взобраться на площадку, — это похоже на океан, который вы так любите!

— Вот что значит невежество и девичье воображение, Магнит! (Так часто называл свою племянницу моряк, намекая на ее привлекательность.) Только дитя может сравнить эту пригоршню листьев с Атлантическим океаном! Все эти древесные верхушки можно было бы прикрепить к камзолу Нептуна[1] вместо букета.

— В ваших словах, дядюшка, кажется, больше шутки, чем правды. Посмотрите: мили тянутся за милями, а видны только листья и листья. Что же еще увидели бы вы на океане?

— Что еще? — повторил дядя, двинув нетерпеливо локтем, которого касалась племянница; руки его, скрещенные на груди, были заложены за борт камзола из красного сукна, какие носили в ту пору. — Но где же, где пена валов, голубая вода, буруны, киты, смерчи и вечные перекаты волн в этом лесном клочке, моя милая?

— А где же эти древесные вершины, это торжественное молчание, эти благоуханные листья и прекрасная зелень на океане, дядюшка?

— Глупости, Магнит! Если бы ты что-нибудь смыслила в этом, ты бы знала, что зеленая вода сулит гибель моряку.

— Но зелень деревьев — совсем другое дело. Слышите этот звук? Это ветерок дышит в листве.

— Послушала бы ты дыхание северо-западного ветра в открытом море, дитя, и потом бы уже говорила о дыхании ветра! Но где же штормы и ураганы, где же муссоны и восточные ветры в этом лесном уголке? И какие рыбы плавают под этой тихой поверхностью?

— Место, на котором мы теперь находимся, доказывает, что здесь бывали бури, дядюшка; и если под этими деревьями нет рыб, то есть звери.

— Ну, не знаю, — отвечал дядя наставительным тоном моряка. — Нам в Албани[2] насказали много историй о диких зверях, которых будто бы мы встретим, и, однако, мы еще не видели никого, кто бы мог испугать даже тюленя. Не думаю, чтобы какой-нибудь из ваших сухопутных зверей мог сравниться с акулой южных широт!

— Посмотрите! — вскричала племянница, увлеченная больше величественною красотою леса, чем доводами своего дяди. — Видите, там, над деревьями, поднимается дым? Не жилье ли там?

— Вижу, вижу. Дым — признак того, что здесь живут люди, а это стоит тысячи деревьев. Надо показать Ароухеду[3], который может пройти мимо порта, не заметив его. Там, где есть дым, есть и камбуз[4].

Старый моряк вынул руку из камзола, легонько тронул за плечо индейца, стоявшего рядом, и показал ему на дымок, который поднимался над листвой в расстоянии мили от них и, расплываясь почти неприметными струйками, исчезал в воздухе.

Тускарора был одним из тех воинов с гордой осанкой, которые прежде часто встречались среди туземцев Америки; хотя он нередко бывал в поселениях и имел случай познакомиться с обычаями и даже языком белых, однако сохранил дикое величие и спокойное достоинство вождя. Его отношение к моряку было дружественно, но сдержанно, так как индеец, видевший много офицеров на различных военных постах, не мог не заметить, что его спутник был только нижним чином. В самом деле, спокойная гордость тускароры внушала такое уважение, что Чарльз Кап (так звали старого моряка) не позволял себе в отношениях с индейцем никакой фамильярности, хотя знакомство их продолжалось уже больше недели. Однако вид дыма поразил моряка не меньше, чем неожиданное появление паруса в открытом море, и он в первый раз рискнул коснуться плеча индейца.

Зоркий глаз тускароры вмиг заметил дым. С минуту индеец стоял, легко приподнявшись на носках, раздув ноздри, подобно серне, чующей новую струю в воздухе, и неподвижно устремив взгляд в ту сторону, как гончая собака, ожидающая выстрела своего хозяина. Потом он опустился, и из груди его вырвалось тихое восклицание, звук мягкий и нежный, так не похожий на резкие вопли индейского воина. Внешне он был спокоен, и только его черные орлиные глаза пытливо всматривались в лиственную даль. И дядя и племянница отлично знали, что их продолжительное путешествие по незаселенным местам было сопряжено с опасностями; но они не могли решить, хороший или дурной признак этот дым, говорящий о том, что неподалеку от них есть другие люди.

— Онеиды или тускароры должны быть поблизости, Ароухед, — сказал Кап. — Не отправиться ли нам к ним, чтобы спокойно провести ночь в их вигваме?

— Здесь нет вигвама, — спокойно отвечал Ароухед, — слишком много деревьев.

— Но должны же здесь быть индейцы? Может быть, тут кто-нибудь из ваших старых друзей, мистер Ароухед?

— Нет тускароры, нет онеиды, нет могавка. Это огонь бледнолицего.

— Что за дьявол! Вот это, Магнит, уже превосходит понятия моряка: мы, старые морские собаки, можем отличить матросский табачок от солдатского и гнездо речного матроса от койки настоящего моряка; но, думается мне, самый старый адмирал во флоте его величества не отличит королевского дыма от дыма угольщика!

Мысль, что по соседству, в этой лесной пустыне, есть человеческие существа, оживила лицо и взор стоявшей возле него девушки. Не зная, что подумать — потому что они оба часто имели случай удивляться знанию или, лучше сказать, инстинкту тускароры, — она сказала:

— Огонь бледнолицего! Не может быть, дядюшка, чтобы он узнал это!

— Десять дней назад, моя милая, я был бы поражен этим больше, чем сейчас. Позвольте мне спросить вас, Ароухед, почему вы думаете, что это дым бледнолицего, а не краснокожего?

— Сырое дерево, — ответил воин с таким спокойствием, с каким педагог объясняет арифметическую задачу бестолковому ученику, — много сырости — много дыма; много воды — дым черный.

— Но, с вашего позволения, мистер Ароухед, — дым не черен и его немного. На мой взгляд, он так же легок и воздушен, как и тот, который поднимается из-под капитанского чайника, когда нет на корабле ничего, чтобы развести огонь, кроме двух-трех щепок, завалявшихся в трюме.

— Много воды, — возразил Ароухед, покачав головою. — Тускарора умен и не будет делать огня из воды; у бледнолицего — много книг, а жжет он все: много книг — мало знаний.

— Что верно, то верно, — сказал Кап, который не слишком благоговел перед наукой. — Эту стрелу пустил он в ваши книги, Магнит! Индейский вождь по-своему здраво рассуждает. Теперь скажите, Ароухед, как далеко мы, по вашему расчету, от той лужи, что вы зовете Великим Озером и к которой мы пробираемся столько дней?

Тускарора посмотрел на моряка с видом спокойного превосходства и отвечал:

— Онтарио — подобно небу; одно солнце — и великий путешественник увидит его.

— Да, это правда, я могу назваться великим путешественником; но из всех моих путешествий это было самое продолжительное, наименее поучительное и наиболее отдаленное от океана. Если эта лужа пресной воды так близко от нас, Ароухед, и в то же время так велика, то пара добрых глаз должна бы увидеть ее отсюда.

— Смотри, — сказал Ароухед, со спокойной грацией простирая руку, — Онтарио!

— Дядюшка, вы привыкли кричать «земля», но еще не привыкли кричать «вода»! Вы не видите ее? — сказала, смеясь, племянница.

— Как, Магнит, неужели ты думаешь, что я не узнаю моей родной стихии, когда она у меня на виду?

— Но Онтарио — не родная ваша стихия, любезный дядюшка: вы сроднились с соленой водой, а это — пресная.

— Такое различие могло бы сбить с толку молодого моряка, а не меня, старого и опытного. Я узнаю воду хоть в Китае, моя милая!

— Онтарио! — повторил Ароухед настойчиво, снова протягивая руку к северо-западу.

Кап впервые со дня знакомства с тускаророю посмотрел на него с каким-то чувством презрения; тем не менее, он продолжал следить за направлением руки и глаз вождя, который, по-видимому, указывал на одно, ничем не заслоненное, место в небе, немного повыше лиственной равнины.

— Да, да, этого-то я и ожидал, когда оставлял берег океана, чтобы итти к этой пресной луже, — сказал Кап, пожав плечами. — Онтарио может находиться там, и с таким же успехом оно может уместиться у меня в кармане. Я думаю, однако-же, когда мы до него доберемся, на нем хватит места повернуться нашей лодке. Но, Ароухед, если неподалеку от нас белые, то мне хотелось бы подойти к ним на такое расстояние, чтобы можно было их окликнуть.

Тускарора наклонил голову в знак согласия, и путешественники сошли с корней поваленного дерева. Когда они ступили на землю, Ароухед выразил намерение итти к огню, узнать, кто зажег его; всем же другим, в том числе и жене своей, он предложил вернуться в лодку, оставленную ими на реке, неподалеку, и дожидаться там его возвращения.

— Как же это, вождь? — возразил старый Кап. — В неизвестной нам стране было бы безрассудно отпустить лоцмана так далеко от корабля. С вашего разрешения, мы не хотим разбивать компанию.

— Чего хочет мой брат? — спросил индеец сурово, хотя и незаметно было, чтобы он оскорбился таким явным недоверием.

— Вашего общества, мистер Ароухед, и ничего больше. Я пойду с вами и сам буду говорить с незнакомцами.

Тускарора согласился без возражений и снова приказал жене своей, терпеливой и покорной, черные и прекрасные глаза которой всегда обращались на него с выражением уважения, страха и любви, возвратиться к лодке Но здесь благодаря Магнит произошла заминка. Решительная и обладавшая достаточной силой воли при трудных обстоятельствах, она все же была женщиной. Мысль, что она будет оставлена обоими защитниками среди беспредельного леса, очень встревожила ее. Девушка заявила, что хочет последовать за дядей.

— После долгого бездействия в лодке прогулка будет полезна для меня, любезный дядюшка, — прибавила она, и румянец снова проступил на ее лице, которое побледнело, как ни старалась она казаться спокойной. — Между незнакомцами, может быть, есть и женщины.

— Ну что же, пойдем, дитя; все расстояние — не больше кабельтова[5] и мы возвратимся еще за час до заката.

Получив разрешение, девушка, настоящее имя которой было Мабель Дунгам, приготовилась итти с ними; между тем Июньская Роса — так звали жену Ароухеда — беспрекословно пошла к реке: она привыкла к послушанию, одиночеству и мраку лесов.

Трое путников выбрались из бурелома, обогнули этот запутанный лабиринт и наконец пошли краем леса в нужном направлении. Для Ароухеда было достаточно нескольких взглядов, но старый Кап, прежде чем ввериться мраку лесной чащи, справился с карманным компасом, в какую сторону нужно итти, чтобы достигнуть дыма.

— Направлять путь по чутью, Магнит, может быть, и прилично индейцу, но неприлично человеку ученому, знающему свойства этой иглы, — сказал дядя, идя по легким следам тускароры. — Поверь мне, Америку никогда бы не открыли, если бы у Колумба не было ничего, кроме ноздрей. Друг Ароухед, видели вы когда-нибудь такую машинку?

Индеец оглянулся, бросил взгляд на компас и с важностью ответил:

— Глаз бледнолицего. Тускарора смотрит своей головой. Соленая Вода (так индеец называл своего спутника) теперь весь глаз; не имеет языка.

— Он хочет сказать, дядюшка, что мы должны молчать; может быть, он сомневается в тех людях, к которым мы идем.

— Да, это уж так водится у индейцев. Видишь, он осмотрел затравку у своего ружья. Пожалуй, и мне следует взглянуть на свои пистолеты.

Мабель не смущали эти приготовления, к которым она уже привыкла за время своего продолжительного путешествия. Она легко шла за своими спутниками, ни на шаг от них не отставая. Первые полмили шли молча и не принимали никаких предосторожностей. Но, когда они подошли ближе к тому месту, где, по их мнению, разведен был огонь, нужно было позаботиться о других мерах.

В лесу, как это обыкновенно бывает, огромные и прямые стволы деревьев не давали возможности видеть вдаль. Зеленые ветви поднимались вверх, к свету, и этот лиственный покров был как бы сводом, поддерживаемым многочисленными естественными колоннами. Эти колонны, или деревья, часто, однако, служили прикрытием для авантюриста, охотника или врага; и когда Ароухед приблизился к тому месту, где его опытное и безошибочное чутье велело ему искать незнакомцев, — шаги его сделались легче, глаз зорче, он тщательнее прятался за деревьями.

— Смотри, Соленая Вода, — сказал он Капу с торжеством, указывая в то же время на просвет в чаще деревьев, — бледнолицего огонь.

— Клянусь богом, приятель прав! — пробормотал Кап. — Вот они сидят и едят, как будто в каюте трехпалубного судна.

— Ароухед прав только наполовину! — прошептала Мабель. — Тут два индейца и только один белый.

— Бледнолицые, — сказал тускарора, подняв два пальца. Затем, подняв один палец, он добавил: — краснокожий.

— Да, — сказал Кап, — трудно решить, кто прав, кто неправ. Один — совершенно белый, стройный молодец, живой и приятный с виду; другой — краснокожий настолько, насколько может быть человек краснокожим от природы или от краски; но третий оснащен только наполовину— не то бриг, не то шхуна.

— Бледнолицые, — сказал Ароухед, — снова подняв два пальца. — Краснокожий… — и он поднял один палец.

— Должно быть, он говорит правду, дядюшка: глаз его, кажется, никогда не ошибается. Но теперь важнее всего узнать, кого мы встретим: друзей или врагов? Может быть, это французы?

— Один окрик, и мы все узнаем, — ответил Кап. — Стань за дерево, Магнит, а то этим негодяям, чего доброго, взбредет в голову стрелять, не дождавшись переговоров! Я тотчас узнаю, под каким они крейсируют флагом.

Дядя приставил обе руки ко рту в виде рупора и готов уже был крикнуть, как вдруг Ароухед остановил его быстрым движением руки.

— Краснокожий — могикан, — сказал Тускарора, — хорошо; бледнолицые — ингизы[6].

— Счастливая весть, посылаемая небом, — пробормотала Мабель, которую пугала мысль, что здесь, в этой глухой чаще, может разыграться кровавая стычка. — Пойдемте все вместе, любезный дядюшка, и скажем, что мы друзья.

— Хорошо, — сказал Ароухед, — красный не спешит и знает; бледнолицый скор, — огонь. Пусть идет сквау[7].

— Что? — сказал Кап в изумлении. — Послать вперед эдакую лодчонку — малютку Магнит? А мы — два лентяя — ляжем в дрейф[8] и будем смотреть, как она причалит к неизвестной пристани? Да я…

— Это всего благоразумнее, дядюшка! — прервала его девушка. — Мне нисколько не страшно. Никто, увидя одну беспомощную женщину, не станет стрелять; мое присутствие будет залогом мира. Пустите меня вперед, как хочет Ароухед, и все кончится благополучно. Нас еще не заметили, незнакомцы удивятся, но не встревожатся.

— Хорошо, — сказал Ароухед, не скрывая, что одобряет мужество Мабель.

— Это что-то не согласно с честью моряка, — ворчал Кап, — но так как мы в лесу, никто об этом не узнает. Если ты думаешь, Мабель…

— Дядюшка, я знаю, что мне нечего бояться; к тому же это так близко, что вы будете в состоянии защитить меня.

— Хорошо же, возьми один из моих пистолетов, да…

— Нет, я лучше положусь на мой возраст и слабость, — отвечала девушка улыбаясь, и румянец все ярче разгорался на ее щеках. — Для женщины лучшая защита — ее право на покровительство мужчины. Я не умею владеть оружием и не хочу уметь.

Дядя не возражал. Получив несколько предостерегающих наставлений от тускароры, Мабель собрала все свое мужество и направилась к группе, расположившейся вокруг костра. Хотя сердце девушки сильно билось, однако шаг ее был тверд, и в движениях не заметно было никакого колебания.

Гробовое молчание царило в лесу. Те, к кому она приближалась, были так заняты удовлетворением своего аппетита, что ни на минуту не отрывались от этого важного дела. Однако, когда Мабель, еще шагов за сто от костра, наступила нечаянно на сухую ветку, легкий треск ее поднял мгновенно на ноги могикана, как Ароухед назвал этого индейца, и его товарища, о котором мнения тускароры и Капа разделились. Оба взглянули на ружья, прислоненные к дереву, но ни один из них не протянул к ним руки: они успели увидеть фигуру девушки. Индеец, сказав несколько слов своему товарищу, сел на прежнее место и снова, как будто ничего не случилось, принялся за еду. Белый же пошел навстречу Мабель.

Мабель увидела, что приближавшийся к ней человек был одного с ней цвета кожи. Платье его представляло такую странную смесь из одежд индейцев и белых, что нужно было поближе увидеть его лицо, чтобы узнать в нем белого. Он был средних лет. Лицо его нельзя было назвать красивым, но выражение честности и прямоты, которое сразу бросалось в глаза, убедили молодую девушку, что ей не грозит опасность.

— Не бойтесь, девушка, — сказал незнакомец, — вы встретили людей, которые умеют хорошо обращаться со всяким, кто любит мир и справедливость. Я человек известный в этих местах, и, может быть, одно из моих имен дошло до вашего слуха. Французы и краснокожие по ту сторону Великих Озер зовут меня Длинным Карабином; могикане, племя честное и справедливое, — Соколиным Глазом; а между войсками и охотниками по эту сторону Озер имя мое Следопыт, потому что я никогда не ошибался на одном конце следа, когда на другом был минг или друг, ожидающий моей помощи.

Все это он произнес без малейшего хвастовства, с откровенностью человека, который твердо уверен, что под каким бы именем он ни был известен, у него нет причины краснеть за себя. Результат его речи был неожиданный. Услышав последнее имя, Мабель радостно всплеснула руками и повторила:

— Следопыт!

— Так именно зовут меня, я заслужил это имя больше, чем многие вельможи свои титулы, хотя, по правде сказать, я больше горжусь, когда прокладываю себе дорогу там, где нет следов, чем там, где они есть. Но регулярные войска не очень-то смыслят в этом и не знают различия между тропой и следом, хотя, если ищешь тропу — нужен только глаз, а если ищешь след — тут одного чутья мало.

— Так вы, стало быть, тот друг, которого отец мой обещал послать нам навстречу?

— Если вы дочь сержанта Дунгама, то сам великий пророк делаваров никогда ничего не говорил вернее.

— Я — Мабель, а там, за деревьями, спрятались мой дядя, по имени Кап, и тускарора, которого зовут Ароухедом. А мы думали, что встретимся с вами только у берегов озера.

— Я бы хотел, чтобы другой, более надежный, индеец был вашим проводником, — сказал Следопыт, — а то я не слишком люблю тускароров, которые далеко отошли от могил своих отцов. Ароухед — честолюбивый вождь. А Июньская Роса с ним?

— Да, и она с нами. Какое это кроткое, преданное существо!

— И чистосердечное к тому же. Уж этого не скажешь об Ароухеде. Что же! Приходится мириться со многим, пока мы пробираемся тропинкою жизни. Ведь мог бы найтись проводник и похуже тускароры, хотя в нем и больше крови мингов, чем позволительно для друга делаваров.

— Если так, то, может быть, наше счастье, что мы вас встретили? — сказала Мабель.

— Так или иначе, это к лучшему, потому что я обещал сержанту благополучно провести его дочь в гарнизон, хотя бы пришлось умереть за это. Мы надеялись встретиться с вами прежде, чем вы достигнете водопада, где мы оставили нашу лодку. Я решил, что не будет никакой беды, если мы пройдем вперед на несколько миль, — и хорошо сделал, потому что вряд ли Ароухед может провести лодку через быстрину.

— Вот идут сюда дядюшка и тускарора.

В это время Кап и Ароухед, видя, что объяснение носит мирный характер, подошли к ним. В нескольких словах девушка рассказала им все, что узнала сама. А затем все подошли к костру.