Месяцы шли один за другим. Пищи на Юге было вдоволь, работы от Белого Клыка не требовали, и он вошел в тело, благоденствовал и был счастлив. Юг стал для Белого Клыка не только географической точкой, — Белый Клык жил на Юге жизни. Человеческая ласка согревала, как солнце, и он распускался, как цветок, посаженный в добрую почву.

И все-таки между Белым Клыком и собаками чувствовалась какая-то разница. Он знал закон даже лучше собак, которым не приходилось жить в других условиях, и соблюдал его с большей точностью; и все же свирепость таилась в его существе, как будто Лесная Глушь все еще не отпускала от себя Белого Клыка, а волк, живший в нем, только задремал на время.

Белый Клык никогда не дружил с собаками. Он всегда жил в одиночестве, поскольку дело касалось его собратьев, и намеревался жить так и впредь. С первых лет своей жизни, омраченных преследованиями Лип-Липа и всей стаи щенков, и за время пребывания у Красавчика Смита Белый Клык возненавидел собак. Жизнь его уклонилась от нормального течения, и он сблизился с человеком, отдалившись от своих сородичей.

Кроме того, собаки на Юге относились к Белому Клыку с большой подозрительностью. Он будил в них инстинктивный страх перед Лесной Глушью, и они встречали его злобным лаем, ворчаньем и ненавистью. Он же со своей стороны понял, что пускать в ход зубы совсем необязательно. Оскаленные клыки и злобно вздрагивающие губы действовали безошибочно и почти всегда останавливали разлаявшуюся собаку.

Но жизнь послала Белому Клыку испытание в лице Колли. Колли не давала ему ни минуты покоя. Закон не обладал для нее такой же непреложной силой, как для Белого Клыка, и она противилась всем попыткам хозяина завязать между ними дружбу. Ее злобное, раздраженное рычание неотвязно преследовало Белого Клыка. Колли не могла простить ему историю с курами и была твердо уверена в преступности всех его намерений. Она находила вину там, где ее еще и не было. Она отравляла Белому Клыку существование, следуя за ним по пятам, как полицейский, и стоило ему только бросить любопытный взгляд на голубя или цыпленка, как Колли поднимала яростный, негодующий лай. Излюбленный способ Белого Клыка отделаться от Колли заключался в том, что он укладывался на землю, положив голову на передние лапы, и притворялся спящим. Это всегда заставляло ее замолчать.

За исключением неприятностей с Колли, все остальное шло гладко. Белый Клык научился сдерживать себя, твердо усвоил законы. В характере его появились положительность, спокойствие, философское терпение. Окружающая обстановка перестала быть враждебной по отношению к нему. Предчувствие опасности, страх боли и смерти уже не тревожили Белого Клыка. Мало-помалу исчез и ужас перед неизвестностью, подстерегавшей раньше на каждом шагу.

Жизнь стала спокойной и легкой. Она текла гладко, не омрачаемая ни страхами, ни враждой.

Ему не хватало снега, но он как-то не отдавал себе в этом отчета. «Как затянулось лето!» — подумал бы он, вероятно, если бы мысль о снеге пришла ему в голову; но этого не случилось, и Белый Клык лишь смутно и бессознательно ощущал потребность в снеге. Точно так же в летнюю жару, когда приходилось страдать от солнца, он испытывал легкие приступы тоски по Северу. Но тоска эта проявлялась только в беспокойстве, причины которого оставались неясными для него самого.

Белый Клык никогда не отличался экспансивностью. Он умел прижиматься головой к хозяину и ласково ворчать, и только этими способами и выражал свою любовь. Но вскоре ему пришлось узнать и третий способ. Смех богов всегда очень сильно действовал на Белого Клыка. Смех приводил его в бешенство, заставлял терять рассудок от ярости. Но на хозяина Белый Клык не умел сердиться, и когда тот начал добродушно подшучивать и смеяться над ним, он растерялся. Белый Клык чувствовал, как в нем поднимается прежняя злоба, но на этот раз ей приходилось бороться с любовью. Он не мог сердиться, а в то же время так или иначе надо было отвечать на смех. Сначала он старался сохранить величественный вид, но хозяин захохотал громче. Белый Клык набрался еще больше величия, а хозяин захохотал еще громче. В конце концов Белый Клык сдался. Челюсти его слегка разжались, верхняя губа чуть дрогнула, и в глазах появилось комическое выражение, говорившее не столько о смехе, сколько о любви. Белый Клык научился смеяться. Он научился также поднимать возню с хозяином, позволял валить себя с ног, опрокидывать на спину, проделывать над собой всякие шутки. В ответ на это он притворялся разгневанным, весь ощетинивался, яростно ворчал и ляскал зубами, делая вид, что хочет вцепиться в хозяина. Но Белый Клык никогда не забывался. Зубы его всегда щелкали в воздухе, не задевая Скотта. И в конце такой возни, когда удары, толчки, щелканье зубов и ворчание становились все сильнее и сильнее, человек и собака вдруг отскакивали в разные стороны, останавливались и смотрели друг на друга. А затем, так же неожиданно, как будто солнце вдруг показывалось над разбушевавшимся морем, они начинали смеяться. Игра заканчивалась тем, что хозяин обнимал Белого Клыка за плечи и шею, а тот заводил свою ворчливо-нежную песенку любви.

Но, кроме хозяина, никто не поднимал такой возни с Белым Клыком. Он не допускал этого. Стоило кому-нибудь другому покуситься на его чувство собственного достоинства, как угрожающее рычанье и вставшая дыбом шерсть убивали всякое желание поиграть с ним. Если Белый Клык разрешал своему хозяину такие вольности, это вовсе не значило, что он расточает свою любовь направо и налево, как обыкновенная собака, которая готова возиться и играть с кем угодно.

Он любил только одного человека и отказывался разменивать свою любовь.

Хозяин много ездил верхом, и Белый Клык считал своей первейшей обязанностью сопровождать его в такие прогулки. На Севере он доказывал свою преданность людям тем, что ходил в упряжи; но на Юге саней не было, и собаки здесь не таскали тяжестей на спине. Поэтому Белый Клык всегда бежал рядом с лошадью хозяина, найдя в этом новый способ для выражения своей преданности. Белый Клык мог бежать так хоть целый день. Он бежал без малейшего напряжения, не чувствуя усталости, ровной волчьей рысью и, проделав так миль пятьдесят, все так же бодро несся впереди лошади.

В связи с этими поездками хозяина Белый Клык научился еще одному способу выражения своих чувств, и замечательно то, что он воспользовался им только два раза за всю жизнь. Первый раз это случилось, когда хозяин пытался добиться от горячей породистой лошади, чтобы она позволила ему открыть и закрыть калитку, не сходя с седла. Раз за разом он направлял ее туда, пробуя закрыть за собой калитку, но всякий раз лошадь испуганно пятилась назад и бросалась в сторону. Лошадь горячилась все больше и больше. Как только она вставала на дыбы, хозяин давал ей шпоры, заставляя опустить передние ноги на землю, но в ответ на это лошадь начинала бить задом. Белый Клык следил за ними с возрастающим беспокойством и под конец, не имея больше сил сдерживать себя, подскочил к лошади и злобно и угрожающе залаял на нее.

После этого случая он часто пытался лаять, и хозяин поощрял эти попытки, но лай удался у него только раз, причем хозяина в это время не было поблизости. Поводом к лаю послужили следующие события: хозяин мчался галопом по полю, как вдруг лошадь метнулась в сторону, испугавшись выскочившего из-под самых ее ног кролика, споткнулась, хозяин выскочил из седла и сломал ногу. Белый Клык рассвирепел и хотел было вцепиться провинившейся лошади в горло, но окрик хозяина остановил его.

— Домой! Ступай домой! — приказал Скотт, удостоверившись, что нога сломана.

Белый Клык не желал оставлять его одного. Хозяин хотел написать записку, но ни карандаша, ни бумаги в карманах не оказалось. Тогда он снова приказал Белому Клыку отправляться домой.

Белый Клык тоскливо посмотрел на него, сделал несколько шагов, вернулся и тихо заскулил. Хозяин заговорил с ним ласковым, но серьезным тоном; он насторожил уши, с мучительным напряжением вслушиваясь в слова.

— Не смущайся, старикан, ступай домой, — говорил хозяин. — Ступай домой и расскажи там, что случилось. Домой, волк, домой!

Белый Клык знал слово «домой» и, не понимая остального, все же догадался, о чем говорит хозяин. Он повернулся и нехотя побежал. Затем остановился в нерешительности и взглянул через плечо на хозяина.

— Домой! — раздалось резкое приказанье, и на этот раз Белый Клык повиновался.

Когда он подбежал к дому, все сидели на террасе, наслаждаясь вечерней прохладой. Белый Клык был покрыт пылью и тяжело дышал.

— Уидон вернулся, — сказала жена судьи.

Дети встретили Белого Клыка радостными криками и кинулись ему навстречу. Он ускользнул от них и прошел через всю террасу, но Уидон и Мод загнали его в угол между качалкой и перилами. Он зарычал и попробовал пролезть между детьми. Мать испуганно посмотрела на них.

— Все-таки я так и не перестану бояться за детей, когда они вертятся около Белого Клыка, — сказала она. — Только того и жду, что в один прекрасный день он набросится на них.

Белый Клык с яростным ворчаньем выскочил из ловушки, свалив мальчика и девочку с ног. Мать подозвала их к себе, уговаривая оставить Белого Клыка в покое.

— Волк всегда останется волком, — заметил судья Скотт. — Ему нельзя верить до конца.

— Но он не настоящий волк, — вмешалась Бэт, вставая на сторону отсутствующего брата.

— Ты полагаешься на слова Уидона, — возразил судья. — Он думает, что в Белом Клыке есть собачья кровь, но точно ему ничего неизвестно. А что касается внешности Белого Клыка…

Судья не закончил фразы. Белый Клык остановился перед ним и яростно заворчал.

— Пошел на место! На место! — приказал ему судья Скотт.

Белый Клык повернулся к жене хозяина. Она испуганно вскрикнула, когда он схватил ее зубами за платье и потянул к себе, разорвав легкую материю.

Тут уже Белый Клык стал центром всеобщего внимания. Он перестал ворчать и стоял, подняв голову и вглядываясь в лица людей. Горло его подергивалось судорогой, но не издавало ни звука. Белый Клык напрягался всем телом, силясь освободиться от того, что рвалось в нем наружу и не находило себе выхода.

— Надо надеяться, что он не взбесился, — сказала мать Уидона. — Я говорила Уидону, что северная собака не перенесет теплого климата.

— По-моему, он хочет сказать что-то! — воскликнула Бэт.

В это мгновение Белый Клык обрел дар речи и разразился оглушительным лаем.

— Что-то случилось с Уидоном, — с уверенностью сказала жена Скотта.

Все вскочили на ноги, а Белый Клык сбежал по ступенькам, оглядываясь назад, словно приглашая людей следовать за собой. Он лаял второй и последний раз в жизни и добился того, что его поняли.

После этого случая обитатели Сиерра-Висты стали относиться к Белому Клыку еще теплее, и даже конюх, которому он искусал руку, признал, что Белый Клык умный пес, хоть и смахивает на волка.

Судья Скотт все еще настаивал на своей точке зрения и, ко всеобщему неудовольствию, приводил в виде доказательств собственной правоты описания и таблицы, взятые из Энциклопедии и различных книг по естественной истории.

Дни шли один за другим. Долина Санта-Клара купалась в солнечных лучах. Но как только дни стали короче с приближением зимы, второй его зимы на Юге, Белый Клык сделал странное открытие: зубы Колли перестали быть такими острыми; ее игривые, легкие укусы уже не причиняли ему боли. Белый Клык забыл то время, когда Колли отравляла ему жизнь, и с важным видом отвечал на все ее заигрывания.

Однажды Колли побежала по лугу, увлекая Белого Клыка за собой в лес. Хозяин собирался покататься верхом с утра, и Белый Клык знал об этом. Оседланная лошадь стояла у подъезда. Белый Клык колебался. Он почувствовал в себе нечто, что было сильнее закона, сильнее всех привычек, сильнее любви к хозяину, сильнее воли и независимости; и когда овчарка куснула его и побежала прочь, он оставил свою нерешительность, повернулся и последовал за ней. В этот день хозяин ездил один, а Белый Клык бегал в лесу бок-о-бок с Колли, так же как много лет тому назад его мать Кич бегала с Одноглазым в безмолвной северной чаще.