Переезды с места на место только развили в Белом Клыке уменье приспособляться к окружающей обстановке, дарованное ему природой, и укрепили в нем сознание необходимости такого приспособления. Он быстро свыкся с жизнью в Сиерра-Висте — так называлось поместье судьи Скотта. Никаких серьезных недоразумений с собаками больше не было. Здесь, на Юге, собаки знали обычаи своих богов лучше, чем он, и в их глазах существование Белого Клыка уже оправдывалось тем фактом, что боги разрешили ему войти в свое жилище. До сих пор им никогда в жизни не приходилось сталкиваться с волком, но раз боги допустили его к себе, собакам не оставалось ничего другого, как подчиниться.

На первых порах отношение Дика к Белому Клыку не могло не быть несколько натянутым, но вскоре он примирился с ним, как с неотъемлемой принадлежностью Сиерра-Висты. Если бы все зависело от одного Дика, они стали бы друзьями, но Белый Клык не чувствовал необходимости в дружбе. Он требовал от собак, чтобы они оставили его в покое. Всю жизнь он держался особняком от своих собратьев и не имел ни малейшего желания нарушать теперь этот порядок вещей. Дик надоедал ему своими приставаниями, и он, рыча, прогонял его прочь. Еще на Севере Белый Клык понял, что хозяйских собак трогать нельзя, и не забывал этого урока и здесь. Но он продолжал настаивать на своей обособленности и замкнутости и до такой степени игнорировал Дика, что это добродушное существо оставило все свои попытки завязать дружбу с Белым Клыком и в конце концов уделяло ему внимания не больше, чем коновязи около конюшни.

Но с Колли дело обстояло несколько иначе. Примирившись с тем, что присутствие волка санкционировано богами, она все же не видела никаких причин для того, чтобы совсем оставить его в покое. В памяти у Колли стояли бесчисленные преступления, совершенные им и его собратьями против ее предков. Разгромленные овчарни нельзя было забыть ни за один день, ни за целое поколение. Они взывали о мести. Колли не смела нарушить волю богов, допустивших Белого Клыка в свое общество, но это не мешало ей отравлять ему жизнь. Между ними стояла вековая вражда, и Колли поставила себе целью непрестанно напоминать об этом Белому Клыку.

Воспользовавшись преимуществами своего пола, она всячески изводила и преследовала его. Инстинкт не позволял Белому Клыку нападать на Колли, но, с другой стороны, он не мог оставаться равнодушным к ее настойчивым приставаниям. Когда овчарка кидалась на него, он подставлял под ее острые зубы свое плечо, заросшее густым мехом, и величественно отходил в сторону. Если же Колли слишком наседала, он с терпеливым и скучающим видом описывал круг, подставляя ей плечо и пряча голову. Впрочем, когда острые зубы впивались ему в заднюю ногу, отступать приходилось гораздо поспешнее, уж не заботясь о величии. Но в большинстве случаев Белый Клык ухитрялся сохранять достойный и чуть ли не торжественный вид. Он не замечал Колли, если только это было возможно, и старался не попадаться ей на глаза. Увидев Колли или заслышав ее голос поблизости, он вставал с места и уходил.

Белый Клык много чему должен был научиться здесь. Жизнь на Севере была сама простота по сравнению со сложными делами Сиерра-Висты. Прежде всего Белый Клык должен был познакомиться с семьей хозяина, но ему приходилось делать это и в прошлом. Мит-Са и Клу-Куч принадлежали Серому Бобру, ели его пищу, грелись около его костра и спали под его одеялами, точно так же и все обитатели Сиерра-Висты, как думал Белый Клык, принадлежали его хозяину.

Но и тут замечалась разница, и разница довольно значительная. Сиерра-Виста была куда больше вигвама Серого Бобра. Белому Клыку приходилось сталкиваться с очень многими людьми. В Сиерра-Висте жил судья Скотт со своей женой. Затем там были две сестры хозяина — Бэт и Мэри. Была жена хозяина — Элис и, наконец, его дети — Уидон и Мод, двое карапузов, четырех и шести лет. Никто не мог рассказать Белому Клыку о всех этих людях, а об узах родства и человеческих взаимоотношениях он не знал ничего, да и никогда бы не смог узнать. И все-таки он быстро сообразил, что все эти люди принадлежат его хозяину. Затем, не упуская ни малейшей возможности для наблюдения за их поступками, словами, даже интонациями голосов, он мало-помалу разобрался в степени близости каждого из обитателей Сиерра-Висты к хозяину, почувствовал расположение, которым он дарил их. И соответственно всему этому Белый Клык стал относиться к новым богам. То, что ценил хозяин, ценил и он; то, что было дорого хозяину, должен был всячески лелеять и охранять и Белый Клык.

Так обстояло дело с детьми. Всю свою жизнь Белый Клык не терпел детей. Он боялся и не переносил их прикосновения. Он не забыл детской жестокости и деспотизма, с которыми ему приходилось сталкиваться в индейских поселках. И когда Уидон и Мод в первый раз подошли ж нему, он предостерегающе зарычал и злобно сверкнул на них глазами. Удар кулаком и резкий окрик хозяина заставили Белого Клыка подчиниться их ласкам, хотя он не переставал ворчать, пока крошечные руки гладили его, и в ворчании этом не слышалось ласковой нотки. Позднее, заметив, что мальчик и девочка имели большую ценность в глазах хозяина, он позволял им гладить себя, уже не дожидаясь удара и резкого окрика.

Все же Белый Клык не умел проявлять свои чувства. Он поддавался детям хозяина с откровенной неохотой и переносил их приставанья, как переносят мучительную операцию. Окончательно потеряв терпение, он вставал и с решительным видом уходил прочь. Но вскоре дети стали даже нравиться Белому Клыку, хотя он все еще никак не проявлял своего отношения к ним. Он никогда не подходил к детям сам, но и не убегал от них, а ждал, когда они подойдут. А еще некоторое время спустя взрослые стали замечать, что при виде детей в глазах Белого Клыка появляется довольное выражение, которое уступает место чему-то вроде легкой досады, как только дети оставляют его для других игр.

Натура Белого Клыка мало-помалу обогащалась, но все это требовало времени. Следующее место после детей Белый Клык отводил судье Скотту. Объяснялось это двумя причинами: во-первых, хозяин, очевидно, очень ценил его, во-вторых, судья Скотт был человек сдержанный. Белый Клык любил лежать у его ног, когда тот читал газету на просторной террасе. Взгляд или слово, изредка брошенные в сторону Белого Клыка, говорили ему, что судья Скотт замечает его присутствие и умеет дать почувствовать это, не становясь надоедливым. Но все это делалось, когда хозяина не было поблизости. Стоило только ему показаться, как весь остальной мир переставал существовать для Белого Клыка.

Белый Клык позволял всем членам семьи Скотта гладить и ласкать себя, но ни к кому из них он не относился так, как к хозяину. Никакие ласки не могли вызвать любовных ноток в его ворчании, и как ни старались домочадцы Скотта, а никому из них не удалось заставить Белого Клыка прижаться к себе головой. Этим выражением абсолютного доверия, подчинения и преданности Белый Клык удостаивал одного Уидона Скотта. В сущности говоря, остальные члены семьи были для него не чем иным, как собственностью хозяина.

Точно так же Белый Клык очень рано почувствовал разницу между ними и слугами. Последние боялись его, а он со своей стороны воздерживался от нападений на слуг только потому, что считал их такой же собственностью хозяина. Между ними и Белым Клыком поддерживался нейтралитет, и только. Они варили обед для хозяина, мыли посуду и исполняли всякую другую работу, точно так же как на Клондайке все это делал Мэтт. Короче говоря, слуги входили необходимой составной частью в жизненный уклад Сиерра-Висты.

Много нового пришлась узнать Белому Клыку и За пределами Сиерра-Висты. Владения хозяина были широки и обширны, но все же имели свои границы. Около Сиерра-Висты проходила дорога. За ней начинались общие владения всех богов — дороги и улицы. Личные владения других богов стояли за изгородями. Все это управлялось бесчисленным множеством законов, которые диктовали Белому Клыку его поведение, хотя он и не понимал языка богов и мог знакомиться с этими законами только на основании собственного опыта. Он действовал сообразно своим инстинктам до тех пор, пока не сталкивался с одним из этих законов. После нескольких таких столкновений Белый Клык постигал закон и уже больше не нарушал его.

Но сильнее всего действовали на Белого Клыка кулак хозяина и строгие нотки в его голосе. Нагоняи от хозяина, к которому Белый Клык чувствовал громадную любовь, причиняли ему такую боль, какой не могли причинить побои Серого Бобра и Красавчика Смита. Побои тех были ощутимы только для тела и не смиряли великолепного в своей ярости Белого Клыка. Удары хозяина были чересчур слабы, чтобы причинить боль. И все-таки они проникали глубже. Хозяин выражал свое неодобрение и уязвлял этим Белого Клыка в самое сердце.

В сущности говоря, удары приходились на его долю очень редко. Голоса хозяина было вполне достаточно. Белый Клык судил по нему, прав он или не прав, приноравливал к нему свое поведение, соразмерял поступки. Голос этот служил ему компасом, по которому он направлял свой путь, компасом, который помогал ему знакомиться с новой страной и новой жизнью.

На Севере собака была единственным домашним животным. Все остальные жили в Лесной Глуши и являлись законной добычей каждой собаки, если только она могла с ней справиться. В свое время Белый Клык постоянно добывал себе пищу охотой.

Ему было невдомек, что на Юге дело обстоит по-иному, но убедиться в этом пришлось в самом начале своего пребывания в долине Санта-Клара. Слоняясь как-то рано утром около дома, он вышел из-за угла и наткнулся прямо на курицу, убежавшую с птичьего двора. Вполне понятно, что Белому Клыку захотелось съесть ее. Прыжок, сверкнувшие зубы, испуганное кудахтанье — и отважная путешественница оказалась в его пасти. Курица была хорошо откормленная, жирная и нежная на вкус; Белый Клык облизнулся и решил, что еда попалась неплохая.

В этот же день он набрел около конюшни еще на одну заблудившуюся курицу. На выручку ей прибежал конюх. Не зная породы Белого Клыка, он захватил с собой для устрашения тонкий хлыстик. После первого же удара Белый Клык оставил курицу и бросился на человека. Его можно было бы остановить палкой, но не хлыстом. Белый Клык принял второй удар, встретивший его на середине прыжка, молча, не дрогнув от боли. Конюх вскрикнул, отшатнулся назад от прыгнувшей ему на горло собаки, уронил хлыст, схватился за шею руками. В результате рука его была располосована от локтя вниз до самой кости.

Конюх страшно перепугался. Его ошеломила не столько злоба Белого Клыка, сколько бесшумность его нападения. Все еще не отнимая искусанной и покрытой кровью руки от лица и горла, он начал отступать к сараю. Не появись на сцене Колли, ему пришлось бы плохо. Колли спасла конюху жизнь, так же как в свое время она спасла жизнь Дику. Не помня себя от гнева, она кинулась на Белого Клыка. Она была права. Она оказалась умнее допустивших ошибку богов. Все ее подозрения оправдались. Неисправимый грабитель снова принялся за свои старые проделки.

Конюх убежал на конюшню, а Белый Клык начал отступать перед свирепыми зубами Колли, кружась то в одну, то в другую сторону и подставляя под ее укусы плечо. Но Колли не оставляла его в покое, не ограничиваясь на этот раз обычным наказанием. Ее возбуждение и злоба разгорались с каждой минутой, и в конце концов Белый Клык забыл все свое достоинство и удрал от нее в поле.

— Он оставит кур в покое, — сказал хозяин, — но мне нужно застать его на месте преступления.

Случай представился два дня спустя, но хозяин не мог и предполагать, каких размеров достигнет преступление. Белый Клык внимательно следил за птичьим двором и его обитателями. Вечером, когда куры уселись на насест, он взобрался на груду недавно привезенного теса. Оттуда прыгнул на крышу курятника, перелез через нее и соскочил на землю. Секундой позже в курятнике началась резня.

Утром, когда хозяин вышел на террасу, глазам его предстало зрелище — пятьдесят белых леггорнов лежали в один ряд. Скотт тихо засвистал, сначала от удивления, потом от восторга. Глазам его предстал также и Белый Клык, не выказывавший ни малейших признаков смущения или сознания собственной вины. Он держался очень горделиво, как будто и в самом деле совершил поступок, заслуживавший всяческих похвал и восхищения. Он совершенно не сознавал всей тяжести своей вины.

При мысли о предстоявшей ему неприятной задаче хозяин сжал губы. Затем он резко заговорил с ничего не подозревавшим преступником, и в голосе его слышался гнев. Мало того, хозяин ткнул Белого Клыка носом в убитых им кур и ударил его кулаком. С тех пор Белый Клык уже не совершал налетов на курятник. Птица охранялась законом, и Белый Клык понял это. Вскоре хозяин взял его с собой на птичий двор. Как только живая птица засновала чуть ли не под самым носом у Белого Клыка, он сейчас же кинулся на нее. Это было вполне естественное движение, но голос хозяина заставил Белого Клыка остановиться. Они пробыли на птичьем дворе с полчаса. И каждый раз, когда Белый Клык поддавался инстинкту и бросался за птицей, голос хозяина останавливал его. Таким образом он понял закон и тут же, не выходя с птичьего двора, научился совершенно игнорировать присутствие кур.

— Такие охотники на кур неисправимы, — грустно покачивая головой, сказал за завтраком судья Скотт, выслушав рассказ сына об уроке, преподанном Белому Клыку. — Стоит им только повадиться и попробовать вкус крови… — и он снова с грустью покачал головой.

Но Уидон Скотт не соглашался с отцом.

— Знаешь, что я сделаю? — сказал он, наконец. — Я запру Белого Клыка в курятнике на целый день.

— Что же будет с курами! — запротестовал отец.

— Больше того, — продолжал сын: — за каждую задушенную курицу я плачу золотой доллар.

— Пусть и папа тоже заплатит какой-нибудь штраф, — вмешалась Бэт.

Сестра поддержала ее, и все сидевшие за столом хором одобрили это предложение.

— Хорошо! — Уидон Скотт на минуту задумался. — А если к концу дня Белый Клык не тронет ни одного цыпленка, за каждые десять минут, проведенные им на птичьем дворе, ты скажешь ему совершенно серьезным и торжественным голосом, как у себя в суде во время оглашения приговора: «Белый Клык, ты умнее, чем я думал».

Выбрав такое место, где Белый Клык не мог их увидеть, вся семья приготовилась наблюдать за событиями. Но все ожидания были тщетны. Как только хозяин ушел со двора, Белый Клык лег и заснул. Один раз он встал и подошел к корыту напиться. На кур он не обращал ни малейшего внимания, — они для него не существовали.

В четыре часа он разбежался, прыгнул на крышу курятника, соскочил на землю по другую сторону и с озабоченным видом побежал к дому. Он понял закон.

И судья Скотт к великому удовольствию всей семьи, собравшейся на террасе, торжественным голосом сказал шестнадцать раз подряд: «Белый Клык, ты умнее, чем я думал».

Но многообразие законов очень часто сбивало Белого Клыка с толку и повергало его в немилость. Надо было твердо уяснить себе, что кур, принадлежащих другим богам, тоже нельзя трогать. То же самое относилось и к кошкам. Откровенно говоря, после первого ознакомления с этим законом у него создалось такое впечатление, что все живые существа — неприкосновенны. Перепел мог вспорхнуть на лугу у него из-под самого носа и улетал невредимым. Белый Клык дрожал всем телом от нетерпения, но все же смирял в себе инстинктивное желание схватить птицу и не трогался с места. Он повиновался воле богов.

Однажды ему пришлось увидеть, как Дик спугнул на лугу за домом кролика. Хозяин смотрел, как Дик гонится за ним, но не вмешивался. Больше того, он подстрекал Белого Клыка присоединиться к погоне. Таким образом Белый Клык узнал, что запрещение не распространяется на кроликов. В конце концов он усвоил закон целиком. С домашними животными надо жить в мире. Если дружба с ними не ладится, то нейтралитет следует поддерживать во всяком случае. Но другие животные — белки, перепела и кролики, не порвавшие связи с Лесной Глушью и не покорившиеся человеку, были законной добычей каждой собаки. Боги защищали только ручных животных и не позволяли им враждовать между собой. Боги были властны в жизни и смерти своих подданных и ревниво оберегали эту власть.

Жизнь в Сиерра-Висте была очень сложна по сравнению с простотой жизни на Севере. Цивилизация требовала от Белого Клыка прежде всего контроля над самим собой, выдержки, уравновешенности, неосязаемой, как паутинка, и в то же время твердой, как сталь. Жизнь здесь была тысячелика, и Белый Клык соприкасался с ней во всем ее многообразии. Так, когда ему приходилось бежать вслед за коляской по городу или слоняться по улицам в ожидании хозяина, жизнь текла мимо него глубоким, необъятным потоком, непрестанно требуя мгновенного приспособления к своим законам и почти всегда заставляя Белого Клыка заглушать в себе все естественные порывы.

В городе он видел мясные лавки, в которых совсем на виду висело мясо. Но трогать его не разрешалось. В домах, куда заходил хозяин, были кошки, которых тоже следовало оставлять в покое. А собаки встречались повсюду, и драться с ними было нельзя, хоть они и рычали на него. Кроме того, по тротуарам сновало бесчисленное количество людей, чье внимание он привлекал к себе. Люди останавливались, смотрели, показывали на него друг другу пальцами, разглядывали со всех сторон, заговаривали с ним и, что было хуже всего, трогали Белого Клыка руками. Приходилось терпеливо выносить прикосновение чужих рук, но Белый Клык уже успел запастись терпением. Он сумел даже преодолеть свою неуклюжую застенчивость и с высокомерным видом принимал все знаки внимания, которые уделяли ему незнакомые боги. Они снисходили до него, и он отвечал им тем же. И все же в Белом Клыке было что-то такое, что препятствовало слишком фамильярному обращению с ним. Прохожие гладили его по голове и отправлялись дальше, очень довольные собственной смелостью.

Но Белому Клыку не всегда удавалось отделаться так легко. Когда коляска проезжала окрестностями Сан-Хозе, мальчишки, попадавшиеся на пути, встречали его камнями. Белый Клык знал, что догнать их и оттрепать как следует нельзя. Приходилось поступать вопреки инстинкту самосохранения; и Белый Клык, который становился ручной, цивилизованной собакой, заглушал в себе голос инстинкта.

И все же такое положение дел не совсем удовлетворяло его. Правда, он не мог иметь отвлеченного представления о беспристрастии и честности, но каждое живое существо до известной степени обладает чувством справедливости, и Белому Клыку трудно было примириться с тем, что он не может защитить себя от этих мальчишек. Он забыл, что договор, заключенный между ним и богами, обязывал их заботиться о нем и охранять его жизнь. Но как-то раз хозяин выскочил из коляски с хлыстом в руках и как следует проучил мальчишек. После этого они уже не бросались камнями, и Белый Клык понял, в чем дело, и почувствовал полное удовлетворение.

Вскоре ему пришлось испытать другой подобный же случай. Около салуна, мимо которого Белому Клыку приходилось пробегать по дороге в город, всегда слонялись три собаки, взявшие себе за правило бросаться на Белого Клыка. Зная, чем кончаются все его схватки с собаками, хозяин неустанно повторял Белому Клыку закон, запрещающий драки. Белый Клык хорошо усвоил этот урок и поэтому, пробегая мимо салуна, всегда попадал в очень неприятное положение. Рычание его сейчас же отгоняло всех трех собак на приличную дистанцию, но они продолжали свою погоню, лаяли, осыпали его оскорблениями. Это продолжалось довольно долгое время. Посетители салуна даже поощряли собак и как-то раз совершенно открыто натравили их на Белого Клыка. Хозяин остановил коляску.

— Возьми их! — сказал он Белому Клыку.

Белый Клык не верил собственным ушам. Он посмотрел на хозяина, посмотрел на собак. Затем еще раз вопросительно и жадно взглянул на хозяина.

Тот кивнул головой.

— Возьми их, старикан! Задай им как следует!

Белый Клык отбросил все колебания в сторону.

Он повернулся и молча прыгнул на врагов. Те встретили его нападение. Началась возня; собаки лаяли, выли, ляскали зубами. Вставшая столбом пыль заслонила поле битвы. Но через несколько минут две собаки уже бились на дороге в предсмертных судорогах, а третья удирала во все лопатки. Белый Клык перепрыгнул канаву, продрался сквозь изгородь и убежал в поле. Он мчался совершенно бесшумно, как настоящий волк, не уступая волку и в быстроте, и на середине поля настиг собаку и прикончил ее.

Это тройное убийство положило конец его неприятностям с собаками. Слух о происшествии разошелся по всей долине, и люди стали следить за тем, чтобы собаки их оставили Белого Клыка в покое.