Экономическая система, которая прежде делала якудза незаменимыми — будь то через вербовщиков-ояката, связанных с игроками бакуто, или через торговцев, оживлявших праздничные рынки, устарела. Угольные шахты закрылись, электромагнитные краны и контейнерные весы заменили докеров, органическая связь между ультраправыми группировками и преступным миром ослабла, но не исчезла полностью. Рынок посуточного труда, служивший буфером во время кризисов, все еще существовал, но не расширился, как можно было ожидать после сдутия экономического пузыря.
Кроме того, закон 1991 года внес смятение в муравейник. Он появился спустя несколько месяцев после официального окончания холодной войны, которая подорвала антикоммунистическую основу ультраправых и мафии. Забастовок становилось меньше, и необходимость их подавления ослабевала. Сложившаяся ситуация парадоксальным образом дала новый импульс якудза, поскольку заставила их адаптироваться и искать иные подходы. То, что официальные представители полиции и японские руководители утверждали обратное, будто бы преступность отступает, никого не удивляло. В преддверии Олимпийских игр в Токио и после аварии на «Фукусиме» требовалось показать всему миру, что все в порядке, все под контролем и есть прогресс.
Формы капитализма эволюционировали, но глубинная логика оставалась на месте — это логика поиска прибыли, общественного разделения труда и эксплуатации. Вполне вероятно также, что экономический кризис, усугубленный кризисом моральным, вновь толкал определенное количество молодых людей в объятия организованной преступности, обеспечивая ему новый резерв. То, что юноши и девушки по разным, в основном экономическим, причинам в стране, где жизнь дорожает, а потребительский бум сводит с ума, начинали заниматься проституцией либо в одиночку, либо попадая в руки сутенеров, можно назвать одним из симптомов кризиса.
Это наблюдение находит поддержку у Ино Кэндзи, который констатирует: «Создается впечатление, будто изгои нормального общества теперь составляют основную часть представителей якудза»[327]. Доля выходцев из числа буракуминов или дзайнити в их рядах действительно сокращается, особенно на фоне того, что все большему числу представителей этих меньшинств удается вырваться из социально-экономического гетто. Для Миядзаки Манабу, чей отец, как мы помним, был якудза-буракумином, «эти корни исчезли, буракумины смешались с обществом, и банды якудза превратились в мафиозные структуры», перестав быть просто прибежищем для люмпен-пролетариата[328]. Таким образом, якудза осуществляют переход от уличных бандитов к корпоративным менеджерам.
Со стороны элит японские правые, все еще удерживающие власть, ужесточают свою риторику. Повсюду набирает силу «популистский неонационализм». Его адептами выступают не только ветераны, бьющие себя в грудь, вроде Исихары Синтаро в Токио или Хасимото Тору в Осаке, но и женщины, в том числе и в таком остром вопросе, как проституция. Поскольку многие политики сохраняют связи с якудза, система продолжает функционировать. Она проявляет активность и за рубежом, как показал пример островов Сэнкаку, где ультраправые группировки, связанные с якудза, делают то, что японское правительство позволить себе не может, зачастую ставя его перед свершившимся фактом, независимо от его желания.
Пусть в меньших масштабах, но с потенциально катастрофическими последствиями подобная ситуация происходила до 1945 года, когда азиатисты в Китае и Корее выступили в авангарде вместе с некоторыми военными. В этом отношении полезно вспомнить историю. Однако в современных фильмах и манге все более устойчивой становится тенденция, в рамках которой создается романтизированный образ этих потомков самураев — агрессивных, суровых, тревожных, но в конечном счете «рыцарственных» и едва ли не добродетельных.
Авария на АЭС в Фукусиме в марте 2011 года со всей очевидностью подтвердила влияние преступного мира на ключевой сектор современной капиталистической экономики — ядерную энергетику. Журналист и эксперт по якудза Судзуки Томохико, устроившийся летом 2011 года в компанию по дезактивации, указывает, что связь якудза с атомной отраслью в XXI веке зеркально повторяет их связи с угольными шахтами в конце XIX века[329]. Он даже ввел понятие «генеалогия угольных бандитов» (танко борёкудан но кэйфу). Вопрос приобрел чрезвычайную остроту, ибо если уголь просто сгорает, то период полураспада некоторых радиоактивных элементов несоизмерим с человеческой жизнью и практически вечен. Что создает принципиально иную, беспрецедентную опасность[330].
Будь то черный уголь или невидимая радиация, преступный мир по-прежнему продолжает свою грязную работу. Механизмы трудоустройства остаются прежними: вербовщики-посредники, разветвленная система субподряда, рабочая сила, набираемая из маргинальных слоев. Изменения же связаны с одним из следствий закона 1991 года: криминальным структурам теперь приходится вести свой бизнес легально, параллельно уходя в тень для продолжения незаконной деятельности. Это в полной мере проявилось и в атомной отрасли в процессе работ на «Фукусиме». Прекрасно это осознавая, крестные отцы преступного мира открыто заявляют: «На ядерной энергии можно заработать. Это надежный синоги»[331].
За первоначальным этапом, когда требовались ликвидаторы для работы в непосредственной близости от реакторов, последовала вторая, более длительная фаза, связанная с очисткой территорий от радиации. Она потребовала гораздо большего количества рабочих для сбора зараженного грунта, его упаковки в мешки и складирования в специально отведенных местах. Эта работа зачастую оказывалась сизифовым трудом: малейший дождь вновь повышал радиоактивный фон почвы, заставляя начинать все сначала. Подобный монотонный труд, не требующий особых навыков, породил практику манипуляций с индивидуальными дозиметрическими лимитами и отправки рабочих в зоны с повышенным риском, где их максимально эксплуатировали в обмен на высокую, но черную зарплату.
Учитывая, что крупные компании, и особенно оператор TEPCO, подверглись тщательному контролю и получили от правительства прямое указание порвать все связи с преступным миром, идеальной схемой для обхода этих ограничений стала система каскадного субподряда, предельно непрозрачная по своей природе. Как мы видели, с 1991 года банды активно создавали фирмы-однодневки, которые сами широко прибегали к практике субподряда.
Более того, поскольку закон требует от банд регистрировать своих членов, многие якудза формально выходят из их состава, продолжая неофициально оставаться частью преступной системы. Полиция довольствуется видимым сокращением числа бандитов, крестные отцы делают вид, что страдают от новых порядков, одновременно кичась своей мнимой законопослушностью, однако на практике система никуда не исчезает. Она становится лишь более изощренной, поскольку теперь сложно понять, кто кем управляет, а любой арестованный рабочий, бывший якудза, всегда может заявить, что работает самостоятельно.
Как показывает расследование Алиссы Декот-Тойосаки[332], присутствие якудза и бывших якудза остается весьма ощутимым в населенных пунктах вокруг атомной станции. Местная банда «Игари-гуми», ранее входившая в «Сумиёси-кай», распалась сразу после аварии. Тем не менее группировка «Сумиёси-кай» не ушла из региона, а лишь заменила ее другими бандами. В окрестных городках, исторически связанных с организованной преступностью, возникла целая инфраструктура для обслуживания и развлечения рабочих, занятых на атомной станции. Кто-то из бывших якудза открыл ресторан, в Онахаме и Иваки появляются массажные салоны.
Вербовка рабочих для опасных задач ведется из люмпен-пролетариата городских ёсэба, а также из числа авантюристов, желающих получить зарплату выше средней и сознательно приезжающих в регион, несмотря на риск. Компании и власти умело эксплуатируют эту прослойку общества, апеллируя к ее пренебрежению опасностью. Почти открытый призыв звучит вполне отчетливо: стране требуются новые самураи, готовые смотреть в лицо смерти.
В отличие от якудза, трудившихся на угольных шахтах и мобилизованных азиатистами и ультранационалистами из «Гэнъёся», нынешние якудза или бывшие якудза, работающие на «Фукусиме», умирают не за императора, а за процветание страны. В Японии, где два крупнейших города когда-то разрушил военный атом, общество с ранних пор восприняло дискурс, превозносивший достоинства гражданской атомной энергетики и обещавший национальное богатство. Закон о программе развития атомной энергетики приняли в том же году, что и отменили проституцию, — в 1956-м.
Философ Такахаси Тэцуя, рассуждая о понятии «жертвенная система», стремится показать, что удовлетворение потребностей одной части населения происходит за счет принесения в жертву другой: рабочих на АЭС, ликвидаторов аварий, шахтеров на урановых рудниках и всех, кто занят утилизацией радиоактивных отходов[333].
Крупные подрядчики, дзэнэкон (сокращение от английского general contractor), действующие в строительном секторе, не могли не приветствовать новую программу восстановлению инфраструктуры после катастрофы. Возникшая схема взаимовыгодных связей стала нормой в строительной отрасли. В ней крупные и мелкие компании, политики (которые получают голоса избирателей) и якудза (которые собирают свою долю с проектов) тесно связаны между собой. После принятия закона 1991 года эти неформальные связи не распались, а, наоборот, стали еще прочнее.
Демонтаж станции, дезактивация, бетонирование, возведение супердамб по всему региону — все это открывало для них настоящую золотую жилу. Лишь немногие муниципалитеты в регионе Санрику сумели противостоять этому давлению, которое полностью поддерживали центральное правительство и префектуры. Мафия, ранее слабо представленная в этой части Японии, теперь прочно обосновалась и здесь.
Владелец бара неподалеку от АЭС «Фукусима», по всей видимости, бывший якудза, говорит, что участвовал в ее строительстве, а теперь его сын трудится там: «Мы уже сорок лет живем за счет атомной энергии». Затем, поворачиваясь к местному бывшему крестному отцу, добавляет: «А мой сын — пострадавший, его земля оказалась заражена! Так что теперь мы как две стороны одной медали»[334].
Применительно к ядерной проблеме схема японского общества, организованного в виде ромба вокруг проблемы скверны, перекликается с двумя высказываниями императора после аварии на «Фукусиме». В своем обращении 16 марта 2011 года Акихито (Хэйсэй) молился, выражал сочувствие и надеялся, что все образуется. Ядерный вопрос он затронул лишь однажды, отметив, что «глубоко обеспокоен этой непредсказуемой ситуацией»[335]. Спустя два месяца, выступая 18 мая 2011 года в Токио на Генеральной ассамблее Ассоциации директоров колледжей Японии, он говорил о «природной катастрофе» (сидзэн сайгай), но вообще не упомянул ядерную тему.
Что же касается якудза, то Судзуки Томохико в конце своей книги приводит слова одного оябуна, который заявил: «Якудза — это скверна общества (сякай но ёгорэ), а атомная энергетика продолжает извергать навечно (эйэн ни) скверну радиоактивности». Они по-прежнему выполняют грязную работу, которую предлагает им общество. Время другое, но проблемы те же.