В 1960-х и 1970-х годах ультраправые по-прежнему используют антикоммунистическую риторику, которая все больше пугает. Безусловно, на международной и региональной арене сохранялась напряженность. Так, в 1967 году была создана Ассоциация государств Юго-Восточной Азии (ASEAN), основанная на проамериканских и антикоммунистических принципах. Однако переломный момент наступил после подписания Парижских соглашений, положивших конец вьетнамской войне в 1973 году. Немногим раньше, в 1971 году, началось сближение между Соединенными Штатами и Китайской Народной Республикой. Режим красных кхмеров, установившийся в Камбодже с 1975 по 1979 год, одинаково досаждал как своему временному союзнику — Китаю, так и враждебному Советскому Союзу. Сама же Китайская Народная Республика спокойно ожидала возвращения Гонконга в 1997 году и Макао в 1999-м.
Правящий режим Кимов в Северной Корее балансировал между государственным терроризмом (теракты 1986–1987 годов), использованием грязных приемов вроде похищения молодых японцев для вербовки в качестве шпионов в 1977–1983 годах и ядерным шантажом (с момента вступления в Организацию Объединенных Наций в 1991 году). Последняя стратегия оказалась эффективнее, поскольку легитимизировала гонку вооружений всех вовлеченных стран. Однако северокорейский режим ограничивался лишь коммунистической риторикой и остерегался «убивать курицу, несущую золотые яйца» — Японию, где проживала часть лояльного ему населения корейского происхождения, обеспечивавшая режиму определенные доходы, как будет показано далее.
Электоральные успехи Коммунистической партии Японии никак не соответствовали масштабам грядущей угрозы, на которой так рьяно настаивали правые и ультраправые. В середине 1950-х годов популярность коммунистов падает, однако она вырастет в 1960-е. Исторический максимум же наступил позже, в 1976 году (5,8 миллиона голосов, или 10,4 % избирателей, и 17 депутатов), а затем в 1996-м, после распада Советского Союза (7 миллионов голосов, или 12,5 % избирателей, и 26 депутатов).
Период правления Киси легитимизировал на самом высоком уровне слияние власти и преступного мира. Во многом эта ситуация напоминает порядок, сложившийся в первой половине XX века, за чем с ностальгией наблюдали ультранационалисты, однако сценарий воспроизводился лишь отчасти. Конечно, радикалы и якудза продолжали поддерживать взаимоотношения, выстраивали новые связи с политическими лидерами, однако общая динамика изменилась.
Америка задавала тон на всех уровнях. Культурные националисты, последователи Мисимы, сожалели об этом, но мало что могли противопоставить нарастающей волне консюмеризма. Даже Инагава Какудзи (1914–2007), самый политизированный и наиболее склонный к национализму из крестных отцов, стремился осовременить свою организацию. Он сокращал излишне длинные ритуалы, пытался (безуспешно) отменить обычай юбицумэ — отрезания пальца, — по крайней мере, признавался в этом американским журналистам[221]. В действительности же традиционализм якудза обеспечивал их самобытность.
Фланг ультранационалистов пребывал в состоянии, схожем с шизофренией. Одни рассматривали Америку как могущественного союзника в борьбе против коммунизма, если не с Китаем в целом, который, будучи коммунистическим государством, оставался проблемным соседом. Другие мечтали о великой Азии и всеобщем процветании, идею которого продвигали режимы 1930–40-х годов. Третьи фокусировались на японском солипсизме, окончательно убедившись в исключительности, оригинальности и превосходстве своей страны.
Эти разнонаправленные тенденции смешивались друг с другом в разных пропорциях, порой уживаясь в рамках мировоззрения одного и того же человека. В результате в рядах ультраправого японского движения происходит органический или даже идеологический раскол, усугублявшийся тем, что аналогичные течения существовали и внутри Либерально-демократической партии. Подобно Республиканской партии США, в ней появилось собственное экстремистское крыло.
В некотором роде организованная преступность компенсировала эту неоднородность, предлагая модель морской звезды: каждой группировке, а по сути каждому крестному отцу, соответствовала своя идеологическая тональность. Группировки, носящие имя своего лидера, как правило, демонстрировали меньшую политизированность (например, «Ямагути-гуми»), нежели те, что отсылали к идее Восточной Азии («Кёкутокай» в Икебукуро) или к традиционным ценностям (как «Айдзукотэцу-кай» в Киото или «Тайсюкай» в Фукуоке). Некоторые банды, часто по тактическим причинам, меняли названия. Так, Инагава Какудзи первоначально назвал свою организацию «Инагава-гуми» в 1949 году, затем, в 1959-м, переименовал ее в «Какусэйкай» (Общество Пробуждения, или Политики журавля, — название, сочетавшее несколько смыслов: цуру, означающее «журавль», здесь читалось как каку и могло быть отсылкой к фамилии покойного босса Цуруокэ Масадзиро или выражению цуру-но хитокоэ — «решающее или веское слово»). В 1963 году эта же группировка была переименована в «Кинсэй-кай» (Общество золотой (парчовой) политики — кин или нисики в другом прочтении отсылало к императорскому парчовому одеянию), поскольку Инагава стремился придать ей статус политической партии. А в 1965 году, осознав, что тактика не принесла успеха, Инагава Какудзи дает ей название «Инагава-икка» («Семья Инагавы»). Под ним организация и просуществовала до 2007 года, после чего исчезла и возродилась в 2016-м.