В середине августа начался новый школьный год. Я не был к нему готов; я чувствовал себя так, будто вторую половину лета провел на тяжелых работах в лагере для русских бандитов – где-то у черта на куличках, в точке, существующей только в сибирской части моей головы.

И все же в означенный день я, как положено, явился в школу в половине девятого. И что я там увидел? Те же постные лица, что и на похоронах. То есть лица в этот раз были другие – учеников и учителей, но все при виде меня так же поджимали губы в ниточку и по-дурацки кивали. И всем хотелось поболтать со мной об аварии.

– Вы крашнулись, и че было? – спросил Андерс.

– Когда умерла моя бабушка, я плакала днем и ночью, – сказала Ригмор с брекетами.

– А я слышал, что после аварии человек обратно нормальным не становится, – сообщил Эрик, одновременно чавкая пончиком в глазури.

Рубен стоял вместе с тремя парнями из «Б». Было видно, что за лето он близко сошелся с ними. Он поздоровался и спросил, как моя нога, но ребята его позвали, и он бросил мне через плечо «Пока-пока!» – и отвернулся к ним.

Всем надо было поговорить со мной по душам.

Непременно поговорить.

Снова и снова поговорить.

И с каждым днем планка поднималась и серьезность мероприятия возрастала. Разговор. Беседа. Обсуждение в малой группе.

Сначала наш классный, потом школьная докторица. А когда у нее иссякла фантазия, директор школы спросил, не хочу ли я поговорить с кем-нибудь еще.

«Как ты на самом деле?» Они как сговорились, непременно спрашивали так слово в слово.

Иногда еще свечку предлагали зажечь, для задушевности.

И что-то я постепенно разлюбил школу.

Я скучал по маме.

По папе.

По Рубену.

А тут опять: «Давай мы с тобой зажжем свечку».

Белую.

Дурацкую.

И снова-здорово:

– Как ты… на самом деле?

И поскольку Пират особо ко мне не приставал, да еще все время забывал поставить будильник, то школу я постепенно забросил.