Утром следующего дня Линник направился на Рыночную площадь. Еще на подходе к ней он оказался в пестрой базарной толпе, плавно перетекавшей между рядами повозок и прилавков. Сыщик стал осторожно пробираться вокруг рынка, чтобы шумный человеческий водоворот не увлек его за собой в середину торжища. На длинной стороне четырехугольной площади, на некотором отдалении от теснившегося люда Кондрат отыскал дом Агафона Накладыча — изящное желтое трехэтажное здание с плавными барочными изгибами фасада. Задолго до поездки в Пичугу Линник уже был наслышан о купце Накладыче из-под Турейска: о нем рассказывали как о меценате и страстном коллекционере старинной западноевропейской живописи. Поэтому сыщик не без волнения постучал в массивную дубовую дверь. На пороге вырос парадно одетый строгий дворецкий лет сорока со светлыми волосами и горбатым носом.

— Доброе утро! Я частный сыщик Кондрат Линник, расследую убийство Стеши Смык. Я могу поговорить с хозяином по поводу его сына?

— Я узнаю сейчас, — согласные в речи дворецкого звучали твердо, что выдавало в нем немца.

Он поднялся по мраморной лестнице на второй этаж и исчез за ее поворотом. Сыщик с затаенным восхищением осматривал просторную прихожую, украшенную огромными вазами и бюстом знатного римлянина. По роду своей деятельности Кондрату часто доводилось бывать в роскошных дворцах столичных аристократов, но и там крикливому убранству интерьеров обычно отдавали большее предпочтение, чем красоте и чувству меры. В этом же невзрачном на вид особняке в далекой провинциальной Пичуге Линник с удивлением для себя обнаружил комнату, обставленную со вкусом настоящим художником. «А ведь это всего лишь прихожая. Что же будет дальше?» — с предвкушением подумал сыщик. К реальности его вернул голос возвратившегося дворецкого:

— Он занят с секретарем, сказал, что через двадцать минут освободится.

— Хорошо, я подожду.

— Чай? Кофе?

— Нет, спасибо.

— Я провожу вас в приемную.

Кондрат в сопровождении дворецкого поднялся по лестнице, миновал коридор с висевшими на стенах гравюрами с видами немецких городов и оказался в уютной комнате с двумя диванами, между которыми на пушистом персидском ковре помещался круглый журнальный столик. На нем высилась ступенчатая стопка пухлых альбомов.

— Вы можете здесь подождать, — сказал дворецкий и неторопливым шагом удалился.

Линник устроился на диване и взялся смотреть альбомы, по-видимому, разложенные на столике в приемной заботливой рукой хозяина дома, чтобы его посетители и гости не скучали в ожидании встречи. Это были увесистые увражи, в одном из которых оказалось собрание средневековых гравюр, в другом — работы Дюрера. Рассеянно рассматривая богато оформленные страницы, перемежаемые уютно шелестевшими листами кальки, сыщик потерял чувство времени. Очнулся он только тогда, когда из двери кабинета появился высокий худой мужчина средних лет с папкой в руке и, бросив проницательный взгляд на Кондрата, решительно направился к выходу. Линник поспешно закрыл альбом, неохотно поднялся с дивана, потянулся, зевнул, оправил пиджак и, постучавшись, вошел в кабинет купца.

Комната, в которой оказался сыщик, также была прекрасно обставлена. Большой, украшенный резьбой стол темного дерева с блестевшими на нем стальной чернильницей и массивным пресс-папье в виде льва составлял приятный контраст с покрывавшими стены кабинета зеленовато-бежевыми гобеленами. Один из них изображал борьбу Персея с Медузой Горгоной, на другом царь Давид любовался молодым телом Вирсавии, на третьем — самом большом — высокомерный Аттила заставлял художника переписать унижавшую достоинство гуннов картину в захваченном ими императорском дворце. Разбегавшиеся глаза Кондрата не сразу заметили поднявшегося из-за стола Агафона Накладыча, крепкого благообразного старика шестидесяти пяти лет с румяным лицом, обрамленным седой окладистой бородой.

— Здравствуйте, — купец пожал руку Линнику. — Чем могу быть полезен?

— Доброе утро! Частный сыщик Кондрат Титович Линник. Прошу меня извинить, до сих пор нахожусь под впечатлением от вашего дома.

— После того как прикоснешься к прекрасному, трудно устоять перед соблазном окружить свою жизнь красотой, — улыбаясь, заметил без ложной скромности старик Агафон.

— Я много слышал о вашей картинной галерее, но ваш дом сам по себе как один большой музей. С чего началось ваше увлечение искусством? — поинтересовался Кондрат.

— Наверное, это все детские впечатления. Наше семейное дело так или иначе соприкасается с искусством.

— Простите, а чем вы торгуете?

— Я торгую тканями.

«Так вот почему у него в кабинете столько гобеленов, — подумал Линник. — Как же я сразу не догадался?»

— Змиев сказал, что в юности вы посещали мастерские художников в Гейдельберге.

— Было дело. Я ходил в мастерскую местного пейзажиста Редекера, иногда посещал мастерскую скульптора Гизо, француза. Это было прекрасное время, — воспоминания захватили купца, его лицо приняло вдохновенное выражение. — Признаться, поначалу мне хотелось стать художником, но вскоре выяснилось, что для этого нужно долго и упорно трудиться, а для ветреного юноши, каким я был тогда, эти занятия казались скучными и утомительными. Так что я освоил основные техники живописи, но рисую на уровне дилетанта. С тех пор и начал собирать произведения живописи, достигнув в этом деле немалых успехов. Без труда смогу отличить Рембрандта от ван Дейка. Но вы, как я полагаю, пришли ко мне не для того, чтобы поговорить о живописи.

— Совершенно верно, — кивнул сыщик. — Давеча я беседовал с вашим сыном, которого подозревают в убийстве Стеши Смык, и этот разговор оставил у меня смешанные чувства. Возможно, вы поможете мне прояснить некоторые детали.

— Я постараюсь.

— У вас хорошие отношения с сыном?

— Думаю, что да.

— Это была ваша идея устроить Онисима провизором в аптеке у Змиева?

— Да, я попросил Прохора об этой дружеской услуге.

— Вы, наверное, разочарованы, что Онисим отказывается заниматься вашим делом?

— «Разочарован» — это слишком сильно сказано. Да, я этому не рад. Но также понимаю, что не все люди обладают практической сметкой и деловой хваткой, которые необходимы в торговле. Онисим пошел в мать, у нее был такой же мятежный дух, поэтому, наверное, она и умерла рано. Впрочем, Прохор работой Онисима доволен, и то, что он собирался жениться, по-моему, характеризует его с положительной стороны. Похоже, сын наконец решил взяться за ум.

— Кстати, насчет намечавшейся женитьбы Онисима. Стеша ведь из бедной семьи, она ему не пара, вы не находите?

— А я с вами соглашусь, — с готовностью подтвердил отец. — Я предлагал Онисиму несколько невест с хорошим приданым, но он от всех отказался. Вы знаете, мой сын очень упрям, и если он что-то задумал, то его уже не переубедить. Поэтому, когда Онисим представил мне свою невесту, пришлось с этим смириться. Конечно, это был бы неравный брак, но сын был настроен очень решительно, и я не стал ему перечить, чтобы вконец не рассориться. С другой стороны, Стеша была тихой, трудолюбивой девушкой, она стала бы для Онисима послушной и верной женой, которой никогда бы не пришло в голову положить глаз на его состояние, а это большая редкость в наше время. Вы, наверное, лучше меня знаете, сколько жен убивает своих мужей из-за денег.

— Вы знали, что Стеша будет готовить городские клумбы к приезду датских детей?

— Да.

— Кто вам об этом рассказал?

— Онисим.

— Когда это было?

— Точно не скажу, где-то за три дня до взрыва.

— Кто-нибудь еще присутствовал при вашем разговоре с сыном?

— Мой дворецкий Роберт.

«Любопытно», — подумал Кондрат.

— Вы замечали что-то необычное накануне взрыва?

— Нет.

— А ночью перед взрывом вас не беспокоили какие-нибудь подозрительные звуки?

— Нет. Я спал.

— Как вы считаете, ваш сын мог совершить такое страшное убийство?

— Вы думаете, я стану свидетельствовать против собственного сына? — ехидно усмехнулся в бороду старик Агафон.

«Значит, мог», — заключил про себя Линник.

— Змиев сказал мне, что Онисим — ваш единственный наследник. Это правда?

— Да. Я женился довольно поздно, а у моей супруги было слабое здоровье, и она скоро умерла. У нас было двое детей, девочка умерла в младенчестве, так что у меня остался один Онисим.

— И вам больше не хотелось завести семью?

Купец неопределенно пожал плечами.

— Трудно сказать. Поначалу хотелось, а потом коллекция целиком захватила меня.

— У вас есть братья или сестры?

— Нет, я так же, как и Онисим, был единственным ребенком в семье.

— Значит, он наследует все ваше состояние?

— Без малого. Кое-что я, конечно, оставлю Роберту, прислуге и секретарю.

— А кто будет заведовать вашими делами, если Онисим так и не проявит к ним интерес?

— Я думал на этот счет. Мой секретарь Шабойц — толковый и незаменимый помощник, он и будет управляющим.

— А ваша галерея?

— За картинами присмотрит Роберт, в этом нет ничего сложного. Правда, рассказать о них так, как я, он не сможет, — посетовал меценат.

— Понятно, — задумчиво проговорил сыщик.

— У вас есть еще ко мне вопросы?

— Кажется, нет.

— В таком случае приглашаю вас посмотреть мою коллекцию, — поднялся со своего места старик Агафон, и по тому, каким азартом загорелись его глаза, Кондрат понял, что не сможет отказаться от этого предложения. Впрочем, Линник предпринял несколько безнадежных попыток.

— Мне неудобно отвлекать вас от дел.

— Помилуйте! Меня это совершенно не затруднит, наоборот — доставит огромное удовольствие. Вы меня обидите, если откажетесь.

— Да я ведь не большой знаток живописи. У меня к картинам исключительно профессиональный интерес: я рассматриваю их как ценные предметы искусства, за которыми могут охотиться воры.

— Вот и подскажете мне, как уберечь галерею от воров, — засмеялся купец и, открыв дверь кабинета, пропустил гостя вперед. — Прошу!

Миновав приемную, они прошли дальше по коридору с гравюрами и оказались в просторной комнате, пропитанной терпким запахом олифы. На широком столе в окружении пузырьков и тюбиков с краской лежало большое живописное полотно, изображавшее поклонение волхвов.

— Это моя мастерская, — пояснил меценат. — Здесь я реставрирую картины.

Он подошел к тяжелой резной двери и, достав из кармана сюртука связку ключей, довольно долго возился с хитроумными замками. Наконец дверь открылась, и старик Агафон, в предвкушении потирая руки, торжественно произнес:

— Добро пожаловать в мою сокровищницу!

В течение следующих полутора часов купец подробно рассказывал сыщику о шедеврах живописи, водя его по нескольким залам картинной галереи. Здесь были собраны полотна самых известных мастеров Германии, Голландии и Фландрии — одухотворенность Дюрера и изящество Йорданса, сновидческая гротескность Босха и лютеранская сдержанность Лукаса Кранаха Старшего, крестьянское простодушие Питера Брейгеля Старшего и светская чопорность Антониса ван Дейка, буйство плоти Рубенса и скромная таинственность Рембрандта, кишащие мертвыми животными натюрморты Снейдерса и наполненные воздухом панорамы Якоба ван Рёйсдала. В последнем зале галереи, посвященном современной живописи, внимание Кондрата привлекла картина со странным названием: «Дуэль на троих». У высокого окна за покрытым мятой белой скатертью столом, посередине которого стояла тарелка с нарезанным мясом, сидели или, вернее, полулежали трое застреленных мужчин с револьверами в руках.

— У них какие-то неестественные позы, — заметил Линник.

— Что вы сказали? — переспросил старик Агафон.

— Извините, это профессиональное. Как человек, много раз видевший трупы убитых людей, могу сказать, что на этой картине они изображены с какой-то нарочитой театральностью. У этого согнута нога, у другого вывернута рука. Так не бывает.

— Занятно, — крякнул меценат, усмехнувшись в бороду. — Я то же самое говорил художнику, написавшему эту картину, прежде чем ее купил.

— Тогда зачем вы ее купили?

— Это Порфирий Лантас, наш местный художник из Пичуги. Я помогал ему деньгами, поэтому и купил картину. Он умер несколько лет назад. Любопытно, что вас привлекла именно эта картина.

— Почему?

— Из всей моей коллекции она имеет наименьшую ценность. Знаете что? Я подарю вам ее, — решил купец.

— Нет, — попытался протестовать сыщик. — Я не имею права.

— Бросьте! — прервал его старик Агафон. — Эта картина ничего не стоит. Она только занимает место в моем доме.

— Как вы себе это представляете? Я сейчас потащу эту картину к себе на квартиру?

— Почему же? Я распоряжусь, чтобы ее отвезли на вашу квартиру. Вы остановились возле полицейского отделения?

— Да.

— Вот и славно! Сегодня же вечером эта картина будет у вас.

Возражать было бесполезно. Меценат проводил пребывавшего в недоумении Кондрата к выходу и, тепло попрощавшись, пожелал увидеться с ним снова. Линник обещал при случае зайти.

Пересекая наискось наполовину опустевшую Рыночную площадь, сыщик размышлял. Что это было: попытка подкупа, чтобы он не трогал Онисима, или просто широкий жест богатого купца? Похоже, у старика Агафона денег куры не клюют, и перспективы получить такое огромное наследство могли подвигнуть кого-нибудь из дальних родственников Накладыча начать опасную игру против его единственного сына. Казнь Онисима за убийство, которого он не совершал, откроет преступнику путь к наследству. Чем не мотив для убийства Стеши? Нужно узнать у Поправки, что ему известно о родственниках старика Агафона.

Кондрат вошел в полицейское отделение, миновал беспечно храпевшего за столом Прокопа, постучал в кабинет Поправки и, не получив ответа, нетерпеливо открыл дверь. Сидевший за столом в расслабленной позе следователь с невинным выражением лица посмотрел на Линника.

— Добрый день, — сухо поздоровался сыщик.

— Здравствуйте! — с деланной радостью приветствовал Поправка Кондрата, поднявшись со стула и одергивая мундир. — Давно не виделись!

— Всего лишь два дня, — пробормотал Линник как будто сам себе. — Как продвигается ваше расследование?

— Потихоньку, — невозмутимо ответил следователь. — А у вас?

У сыщика появилось мерзкое чувство, что не так давно он уже был свидетелем этой сцены, и его челюсти стали ходить из стороны в сторону.

— Кое-что выяснил, — процедил Кондрат.

— С кем уже поговорили?

— Я побеседовал с Игнатом Смыком, Прохором Змиевым и обоими Накладычами.

— Ну и кто из них вызвал у вас наибольшие подозрения?

— Как ни странно, Игнат Смык.

— Игнат Смык? — удивился Поправка. — Но у него не было мотива убивать Стешу, она была почти даровой рабочей силой.

— Выйди она замуж за Онисима, кто бы стал работать в цветнике?

— Нашел бы себе другую бедную родственницу.

— Я пока не знаю, был ли у Игната мотив, но он чего-то не договаривает.

— По-моему, в этом деле только у одного человека был мотив для убийства, — снисходительно заметил следователь.

— Вы, конечно, намекаете на Онисима?

— Это же очевидно! Парень не успел похоронить невесту и тут же сошелся с другой. Разве это не подозрительно?

— Я говорил вчера с Онисимом на эту тему, и его аргументация меня убедила.

— Не верю! Он встретил Федору и решил устранить Стешу. Чем не мотив?

— Зачем такие сложности? Почему он решил ее взорвать? Есть масса более простых способов убить человека.

— Запутать следствие. Чтобы мы искали каких-нибудь мифических анархистов.

— А если Онисима просто хотели подставить? У старика Агафона огромное состояние, а его сын — единственный наследник. Что, если кто-то из дальних родственников купца решил прибрать к рукам его наследство?

— В Пичуге все отлично знают, что у старика Агафона не было ни братьев, ни сестер, а его родители давно умерли.

— А у него есть еще более дальняя родня? Вы проверяли? — не сдавался Линник.

— Обижаете! — протянул Поправка.

— Может, у старика Агафона есть внебрачные дети?

— Здесь я вам уже ничем не помогу, — развел руками следователь. — Слухи, конечно, ходят всякие, но, насколько мне известно, нет.

— У кого я могу узнать насчет родственников старика Агафона?

— Спросите у нотариуса Зарецкого, он должен знать родовое дерево Накладычей, но, по-моему, вы не там копаете.

— Как мне его найти? — спросил сыщик.

— У собора поверните направо и идите до красного двухэтажного дома с жестяной крышей, он будет на перекрестке с левой стороны улицы, — объяснил Поправка.