Наконец утренняя вокзальная сутолока осталась позади, и сыщик с секретарем устроились на удобных местах в вагоне первого класса. Паровоз задорно протрубил, и длинные приземистые здания стали проплывать мимо окон, затянутые вуалью сизого дыма. Перед отъездом Линник поручил Онуфрию раздобыть несколько вчерашних и позавчерашних газет, чтобы узнать подробности о взрыве в Пичуге, и теперь они на пару с секретарем купались в ворохе прессы. Впрочем, в отличие от разнообразных журналистских домыслов, сухих фактов было на удивление мало. Самодельная бомба, по всей видимости динамит, сработала рано утром на рассвете в Зеркальном переулке города Пичуги. Взрывом была убита двадцатилетняя девушка-цветочница, высаживавшая фиалки в честь приезда в город группы детей из Дании, а также были повреждены витрины нескольких магазинов. Полиция не раскрывает подробностей расследования, но заверяет, что оно будет проведено самым тщательным образом, а преступники понесут заслуженное наказание. Мнения репортеров, освещавших инцидент, разделились в соответствии с их политическими предпочтениями: левые считали, что взрыв предназначался для городского головы и девушка стала невинной жертвой трагической случайности. Правые сокрушались из-за повального увлечения молодежи социализмом, нигилизмом, анархизмом и прочими новомодными измами, которые разрушают моральные устои общества и ведут к гибели государства. «Сколько еще невинных душ будет погублено одержимыми опасными дьявольскими миражами молодыми людьми, прежде чем общество осознает, что, только совместными усилиями вытравив этот корень зла, мы сможем спасти наше отечество от падения в бездну?» — риторически вопрошал в конце своей колонки известный публицист. Впрочем, разъяснять, каким образом можно «вытравить этот корень зла», он, вероятно, не видел необходимости.

— Что вы об этом думаете? — отложив в сторону газеты, поинтересовался Кондрат у Онуфрия, не заметив, что после чтения прессы перешел на официальный тон.

— Бог его знает, — пожал плечами секретарь. — Может, и правда, хотели убить голову.

— Тогда непонятно, зачем закладывать бомбу в клумбу. Совершенно ясно, что голова не станет по ней гулять. К тому же как террорист мог быть уверен, что на бомбе подорвется именно голова, а не совершенно посторонний человек? В этом переулке много магазинов, и днем там наверняка полно прохожих.

— А сами вы что об этом думаете?

Линник задвигал челюстью.

— Фактов маловато. Пока рано делать выводы.

Сыщик задумчиво уперся неподвижным взглядом в окно, где с разной скоростью, словно театральные декорации, перемещались элементы пасторального пейзажа: заливные луга с игрушечными фигурками пасущихся коров, созревающие золотые нивы, дальние холмы с причудливыми темными шапками лесов. Долговязые телеграфные столбы мелькали в ритме стучавшего поезда, и казалось, что именно они отмечают его путь стальным звоном. Кондрат пытался думать о деле, но непослушные мысли постоянно перескакивали на бытовую сторону поездки: где их поселят, как пройдет знакомство с местными, сработается ли он с пичугинским следователем. «Давненько я не бывал в провинции! — подумал Линник. — Чем там сейчас живут люди?» За окном тем временем стали пролетать сосны и ели бесконечного леса, перемежаемого скалистыми обрывами. Загипнотизированный однообразной картиной, сыщик незаметно для себя задремал.

Поезд прибыл на станцию Пичуга точно по расписанию. Кондрат и его секретарь, сопровождаемые носильщиком с багажом, миновали украшенный искусной резьбой деревянный вокзал и вышли на небольшую площадку, мощенную камнем, где их поджидал одинокий дилижанс. Бородатый извозчик хлопотал с упряжью. Рядом бродил одетый в поношенный мундир усатый мужчина сорока лет с квадратным лицом. Увидев приезжих, он торопливо одернул мундир и двинулся им навстречу.

— Приветствую! Демьян Демидович Поправка, — представился следователь, отдав честь.

— Добрый день! Меня зовут Кондрат Титович Линник, а это мой секретарь Онуфрий, он будет помогать мне в расследовании, — пояснил сыщик.

— Очень хорошо! — просиял Поправка. — Пройдемте в экипаж.

Пока Кондрат и его секретарь, отпустив носильщика, укладывали багаж, следователь суетился вокруг них и, казалось, не знал, чем себя занять.

— Господин Климов распорядился устроить вас по высшему разряду, так что насчет комнаты можете не беспокоиться. Сегодня как раз уехали химики, так что вам выделят квартиру для проезжих полицейских чинов.

— Отлично, — снисходительно отозвался Линник, усаживаясь в карете. Сыщик уже некоторое время наблюдал за Поправкой, и его поведение внушало Кондрату определенные опасения. «Похоже, придется все делать самому», — подумал Линник и от досады стал тереть нижние зубы о верхние. Заметивший это Онуфрий выдавил на своем лице кислую усмешку.

— Трогай! — крикнул следователь вознице, и дилижанс, переваливаясь колесами по выщербленной мостовой, покатил в город.

— Насколько я понял, в городе мы будем через двадцать минут? — взглянув на карманные часы, спросил сыщик.

— Около того, — кивнул Поправка.

— Введите меня пока в курс дела.

— Извольте. Три дня назад около половины шестого утра в Зеркальном переулке в центре Пичуги сработала самодельная бомба.

— Что за бомба?

— Динамит особого состава. Нитроглицерин, селитра и еще что-то. Все указано в заключении химиков.

— Личность убитой?

— Степанида Корнилова Смык, двадцати лет. Родилась в Турейске, там же сейчас проживает ее отец. Пять лет назад переехала в Пичугу, проживала в семье двоюродного брата Игната Смыка, занималась разведением цветов для продажи.

— У кого мог быть мотив для ее убийства?

— С мотивом в этом деле труднее всего.

— Что говорят родственники? Были у нее друзья, подруги?

— Я говорил и с Игнатом, и с Корнилом. Сразу хочу вам сказать, что там все чисто. Все характеризуют Стешу как добрую, порядочную, трудолюбивую девушку, у которой не было ни врагов, ни соперниц. Правда, подруг у нее тоже не было, по крайней мере, здесь, в Пичуге. Стеша вела довольно замкнутый образ жизни. Зато у нее был жених.

— Расскажите про него.

— В настоящий момент он наш главный подозреваемый. Онисим Накладыч, двадцати шести лет, работает провизором в аптеке, следовательно, мог раздобыть нитроглицерин, к тому же ведет себя очень странно: не успели похоронить его невесту, а он уже за новой девушкой ухлестывает. Чем не мотив для убийства? Но при этом у нас на Онисима ничего нет.

— У него есть алиби?

— Какое может быть алиби при таких обстоятельствах? — развел руками следователь. — Совершенно ясно, что заложить бомбу в таком многолюдном месте можно только ночью. Но поскольку клумба пустовала с прошлой осени, определить, в какой день это было сделано, не представляется возможным. Ну и о каком алиби можно здесь говорить? Допустим даже, что бомбу заложили в ночь накануне убийства. Когда вы у кого-нибудь спросите: «Что вы делали прошлой ночью?» — в большинстве случаев вам ответят, что они спали. Вот только кто сможет это по-настоящему подтвердить, если все вокруг тоже спали?…

На минуту наступило молчание. Колеса грохотали по скошенным камням, за окном зеленела лесная чаща.

— Кстати, а почему вы решили, что убить хотели именно цветочницу? — вспомнил Кондрат слова Климова. — Вы не допускаете, что покушались на жизнь городского головы или на кого-нибудь из уездного или губернского начальства? Ведь к вам в город на днях должны приехать датчане.

Поправка с укором посмотрел на Линника.

— Кондрат Титович! Я живу в этом городе почти десять лет и если не знаком лично с кем-то из его жителей, то, во всяком случае, знаю людей, которые с ним близко знакомы. Хочу вас заверить, что в Пичуге никогда не было ни социалистов, ни анархистов, ни прочих неблагонадежных элементов. Если бы они были, я бы про них знал.

— Все когда-то случается в первый раз, — возразил сыщик. — Вот и до вашего города докатился прогресс.

— Допустим даже, что вы правы. Ну кому в здравом уме захочется убить нашего городского голову? Господин Грабов — всеми уважаемый человек. И вообще, это у вас, в Борхове, люди интересуются политикой, спорят о ней. А в глубинке политика — третьестепенная тема для разговоров. Обыватель в принципе не склонен обсуждать отвлеченные понятия, если они напрямую не влияют на его жизнь. Нет, это не политическое дело, а обычная уголовщина.

Дилижанс простучал по горбатому мосту, переброшенному через бурную реку, на краю которой тяжело вращалось огромное замшелое колесо водяной мельницы, и въехал в город. Несколько кривых улочек, тесно застроенных деревянными домами со ставнями, поднимались от излучины реки в гору и сливались в широкую главную улицу. Здесь уже начали попадаться низкие каменные дома с нарядными мезонинами и яркими зазывающими вывесками магазинов и трактиров. Вскоре экипаж оказался на довольно просторной Рыночной площади, где кто-то устроил выставку лучших фасадов города и собрал главные достопримечательности Пичуги — потрепанный временем собор с облупленной колокольней, квадратную сторожевую башню с часами и единственный в округе фонтан. Миновав площадь, карета проехала еще несколько зданий и остановилась у одноэтажного серого каменного дома в пять окон, примыкавшего к полицейскому отделению.

— Вот мы и приехали! — обрадованно потер руки следователь и выпрыгнул из дилижанса. — Вы пока тут располагайтесь, а я забегу к себе в кабинет.

— Я хочу, чтобы вы проводили меня на место преступления, — мягко заметил Кондрат.

— Конечно, — кивнул Поправка. — Через полчаса я буду в вашем распоряжении. — И он с важным видом зашагал в полицейское отделение.