Прошел год. Сидя на концерте художественной самодеятельности по случаю Международного женского дня в зале лагерного клуба, осужденный Кирсанов приметил знакомое лицо: на сцену стойки для микрофонов вышел расставлять осужденный Широкий. Был он, как водится, в обычной телогрейке, сгорблен, заметно исхудал на казенных харчах, но характерные завитушки на висках бывшего одноклассника Виктор ни с чем бы не спутал. Дождавшись финальных аплодисментов, адресованных местным артистам из числа мужского хора под руководством былого джазового пианиста, певшего о белом лебеде на пруду, и басовитого барда-самоучки в сопровождении вокально-инструментального ансамбля, исполнявшего исключительно произведения собственного сочинения, Виктор пробрался за кулису в подсобку.

— Привет, одноклассничек! — почему-то Кирсанов был рад встрече. Хоть одно знакомое лицо из прежней жизни.

— Здорово, коль не шутишь! И ты здесь! — развел руками Широкий да обнял старого приятеля. — Чаю выпьешь со мной?

— Это что тут у тебя? И чай есть, и шоколадка!

— Мама намедни приезжала, по случаю дня рождения. Моего. — Вячеслав засуетился, поставил кипятиться электрический чайник.

— Хорошо устроился! Впрочем, как всегда, это у тебя в крови!

— Если бы как всегда, то не был бы здесь! — ответил с сожалением Широкий. — Недавно предложили быть заведующим клубом. За примерное поведение. Ну как заведующим… Вот комната, в которой стоят видеомагнитофон с телевизором да пара колонок с микрофонами. В прессе писали, телестудия у меня, вот она вся, смотри! Умора, чего только не напишут!

— Сколько тебе дали?

— Девять.

— Вячеслав Николаевич Широкий, умнейший человек без высшего образования, талантливый генератор свежих идей с вполне успешным воплощением оных в жизнь. Жаль, что гениальная схема однажды дала сбой. А что с твоим заводом? Ушел с молотка?

— Да! Хотя и новому владельцу боги не слишком благоволят. Прошлым летом там выпустили пробную партию пряников «Комсомольских», но санэпидстанция продукцию запретила. И опять там жизнь не сахар, заглядывают лишь сторож да собака. Гиблое место!

— Грустно!

— А ты? Слышал, тебе удалось посадить роскошную красавицу?

— Не мне — прокурору и судье! Но я помог, это точно!

Выпили чаю. Помолчали каждый о своем.

— Ты знаешь, а ведь твоя Анна пыталась и меня клеить!

— Да ну? — удивился Виктор Алексеевич.

— В боулинг позвала, сахар предложила взять на реализацию за наличку. И деньги, говорит, отдашь, когда сможешь! А я как раз только вложился в оборудование, средств не было никаких, тут комбинат этот, потом арест… Вот и остался ей двадцать тысяч должен! Выходит, я ее нагрел, не она!

— Узнаю ее почерк, дружище! Сначала подпустить поближе, а потом сцапать все, что у тебя есть!

— Так у меня и не было ничего! Кроме завода! Жил в общаге после развода!

— Так в этом и есть разгадка! Она, наверное, как только увидела твою общагу, все сразу поняла и дала деру!

— Точно! С тех пор и не виделись. А я мучился, искал… Ни телефона, ни адреса!

— Слава Богу, я излечился! Словно это наваждение случилось не со мной! Ну бывай! Мне в отряд, а то искать будут.

Кирсанов надел серую шапку на лысеющую голову, застегнул пропитавшийся табаком ватник и поспешил в отряд, в котором оставалось прозябать еще как минимум половину срока. А вечерком, перед самым отбоем, достал из нагрудного кармана зачитанное до дыр письмо, которое намедни прислала Лара, со стихами Андрея и снова прочел:

* * *

За высоким забором просыпалась мокрая земля, в которой чавкали и увязали сапоги. Заядлый садовник уже поспел открыть перезимовавшие плетистые и кустовые розы от еловых лапок, убрать засохшие ветки у пышных темно-зеленых туй и подкормить плодородную почву. Какая радость, что все сильнее пригревало мартовское солнце, пахло свежестью и от мокрых ветвей исходил пар. Правда, без конца крепко дул весенний холодный ветер, да на голых деревьях галдели без умолку прилетевшие грачи. Бывший муж и верный соратник Анны Митрофановны, не уставая, с согнутой спиной орудовал тяпкой и лопатой, подготавливаясь к сезону посадки овощных культур. Кожа его обветрилась, загорела. Высокий лоб избороздили морщины. Покрытые мозолями огрубевшие руки почернели от тяжелой работы. Раздался стук, и сгорбленный старик не спеша заковылял к калитке.

— Кого еще нелегкая принесла? — пробурчал он себе под нос.

— Здорово, батя!

У забора ждал Александр. Все в той же куртке и шляпе, что и год назад. Казалось, ничего не изменилось с момента его последнего набега. Разве что взгляд стал жестче и холоднее.

— Давно не виделись! Не все стащил? — седовласый мужик с окладистой бородой развернулся и двинулся к лопате. На всякий случай.

— Батя, прости, я с миром. Ты не бойся! — Александр засеменил к огороду следом.

— С чего мне тебя бояться? А забьешь, так что ж… Я смерти не боюсь… Мать твою жаль…

— Батя, есть охота, можно чем-то поживиться?

— Пошли.

Отец повел пришельца в дом через запасной вход в темную котельную. Поставил чайник на переносную электроплитку с одной раскрасневшейся конфоркой, из небольшого холодильника достал сливочное масло и кусок колбасы. Заварил чай.

— Бать, чай-то у тебя какой?

— Черный байховый, какой же еще? Нам бы чего попроще!

— Не матушкин? Без примесей чудодейственных?

— Скажешь тоже! На кой ей меня к себе приваживать! Я ж давно сбитый летчик! Это она на других все больше опыты ставила, что до сих пор забыть не в силах окаянные поклонники ее чар волшебных. А волшебство-то — оно в чем? В траве, в зелье китайском, что источает физическое влечение до одури. Один недостаток: смердит! Но Анна палочками ароматическими придумала забивать противный смрад. Зелье-то спрятать успела, не нашли, а так бы еще какую статью прилепили судьи.

Насытившись бутербродами с горячим чайком, Александр выглядел смирно и по-доброму:

— Двухуровневая квартира в доме по улице Орловской, такое элитное жилье с прекрасной мебелью и золотыми украшениями. Конфисковали! Мне мать выдала генеральную доверенность, нотариуса специально возил в эдакую глухомань, так этой бумажкой с красивой печатью можно только в туалете подтереться! Видите ли, для договора купли-продажи в доверенности обязательно нужно указать, что сделки с недвижимостью разрешены! А зачем мне тогда генеральная доверенность нужна была? Только для этого!

Александр оглядел помещение. Глаза у него были пустые, измученные.

Устроился на старом деревянном стуле с облупившейся тканевой обивкой. Небольшое оконце, через которое едва пробивался свет; рядом на стене, вероятно, обогревающий трехэтажный коттедж газовый котел с множеством узких труб в разводке; рабочий стол, он же кухонный; посередине и в углу узкий топчан с цветной подушкой и стеганым одеялом.

— Отец, а чего здесь-то? Почему не поселишься в доме, там же никого нет? Или, может, в аренду сдал кому?

— Не мели чепухи! Кому я сдам? Пусть Анну дом ждет! Это ее творение, выстроенное с любовью. У меня все это могло быть, но я профукал! Даже строить не помогал, клал паркет ее родной брат, пока жив был. А мне досталась роль садовника! Я и служу! Авось помилуют и вернется она домой!

— С чего вдруг?

— Осталась неразгаданной загадка одна! Покровители вмешаться должны. Она же никого не назвала!

— Батя! Сколько лет живешь, а все в сказки веришь! Разбежались они и попрятались по углам! Покровители! Скажешь тоже!

Старик в видавших виды портках сел на топчан, согнувшись, достал из нагрудного кармана помятую пачку дешевых папирос, закурил смачно и спросил:

— А ты что же? Все бобылем или приблудился к кому?

— Можно сказать и так: приблудился. Есть она зазноба. — Сын еще раз огляделся по сторонам. — И как ты можешь жить в такой конуре? Как собака!

— Я и есть собака. Служивая. Верная. Заслужил, значит! — Старикан на минуту замолчал и вскоре спросил неловко: — Играешь?

— Так не за что. Не везло мне в последнее время. У тебя нет ничего в кошельке?

— Откуда у старого пенсионера?

— Отец, открой дом, поищу что-нибудь, может, продам. Деньги на жизнь будут.

— Проиграешь, поди, опять. Какое там! Ничему тебя жизнь не учит. Бросай ты это дело! Сам! Надо только захотеть!

— Учить меня вздумал? — разозлился Александр.

— Да нет, поздно уже, понимаю. И вины не снимаю с себя. Когда надо было воспитывать, я все больше с бутылкой дружил! А теперь-то чего? Пожинать плоды остается. Работать не пробовал устроиться?

— Что ты заладил? Мне в Кобрине хватило за инвалидами подтирать. Уехать хочу. Да не за что.

— Куда?

— Куда-нибудь! Опостылело все вокруг!

— Тоска от безделья все равно тебя догонит! Где бы ни был.

* * *

Сутулый пожилой человек все же открыл трехэтажные владения Анны Митрофановны, впустил непутевого сынка, как козла в огород. Тот порыскал набегом сначала в гостиной, потом заглянул в спальню, в гостевые комнаты, на кухню и прихватил пару позолоченных подсвечников да антикварные часы. Замотал богатство в льняную скатерть и скрылся с глаз, не попрощавшись.

Вера Андреевна проснулась позднее обычного. Всему виной было слишком темное хмурое утро. Тучи проплывали по небу ниже некуда, из-за сумеречной серости казалось, что до привычного подъема еще рановато. С каждым новым днем здоровье ее радовало все меньше. «Должно быть, будет дождь», — уверяла себя гранд-дама. По времени, когда начинала ныть шея с уродливым шрамом, можно было определять погоду и работать в бюро прогнозов. Не глядя в зеркало — на свое отражение вчерашняя учительница теперь смотрела крайне редко, — прошла на кухню ставить чайник. Вера Андреевна взялась готовить сырники: если раньше на это занятие не было ни минуты, то теперь можно и побаловать себя румяными кругляшками с малиновым вареньем.

Дочь Татьяна недолго горевала по женатому любовнику, списавшись с новым ухажером на сайте знакомств, укатила к избраннику за кордон. Вот и свадьба — тьфу, тьфу, тьфу — уже не за горами. Племянник, которого на протяжении многих лет Вера Андреевна тянула по успеваемости, в конце концов педагогическим советом был оставлен на второй год, а в скорости его определили в специализированный интернат из-за выявленной олигофрении. Мать его, двоюродная сестрица, в поставленном диагнозе и запущенной болезни вздумала винить тетку. Почему, мол, вовремя не заметила и не среагировала должным образом. На том все родственные отношения прекратились. Так что в гости теперь никто и носа не показывал.

С вечера учительница русского языка приготовила и старательно уложила в большие пакеты нехитрые пожитки: старые юбки, вышедшие из моды платья и некогда нарядные яркие блузки. В эту пору такой гардероб без надобности. Что-то велико, в последнее время она сильно похудела, да и носить некуда. После нанесенной травмы педагога с многолетним стажем в скорости отправили на пенсию. Заслуженная, пунктуальная, но порой жесткая и несправедливая учительница в душе не соглашалась с мнением директора, но что было делать, если не самая лестная репутация отныне бежала впереди на несколько километров.

После завтрака высокая особа с неказистым пучком на голове и крупными покатыми плечами двинулась в сторону троллейбуса, который следовал к дому милосердия. Нельзя с уверенностью утверждать, что события годичной давности наложили на нее особенный отпечаток и Вера Андреевна стала глубоко верующей, но она явно начала тянуться к нравственному очищению, воспитывая уже не молодое поколение, а исключительно саму себя. Так что положение, бесспорно, изменилось.

В дом престарелых Вера Андреевна зачастила, помогая немощным, и в этом находила упоение. Приезжая к ним ближе к полудню, она устраивалась поудобнее в большом кресле в гостиной и читала старичкам и старушкам книжки. Читала громко, с выражением. И если прежде, в школе, ее низкий громогласный тембр определенно страшил, то тут божьих одуванчиков, страдающих от частичной потери слуха и зрения, это занятие приводило в восторг, помогая отвлечься от горьких страданий и одиночества, впасть в приятные воспоминания. И Вера Андреевна при всем этом наслаждалась и отдыхала душой.

Особо бойкие, с яркими крашеными прическами бабулечки не очень преклонного возраста приносили печенюшки и угощали гостью чаем в красивых фарфоровых чашках с блюдцами. Нянечки умилялись вокруг не меньше, поскольку в те моменты, когда гостиная превращалась в большой читальный зал, они могли без помех убрать комнаты и перестелить кровати свежим бельем, хотя, стоя порой со шваброй в руках, останавливались неподалеку, вслушиваясь в аудиороманы.

Уходя, Вера Андреевна, как правило, дарила скромные подарки, называя каждого обитателя дома по имени и отчеству. Вот и теперь раскрыла пакеты с одеждой: берите, кому что нравится! Тщедушным бабулькам, накинувшимся было на разбор обновок не первой свежести, оказалось практически все не по размеру, но Мария Васильевна, мастерица-рукодельница, пообещала всем «подружкам» подогнать наряды по фигуре:

— Ушить же всегда легче, чем расшить!

Наконец Вера Андреевна, довольная, отправилась восвояси.

На остановке ждала долго. Нужный троллейбус никак не шел. Дул мартовский ветер, пронизывая глубоко, забираясь под широкое плащевое пальто. От внезапного холодного порыва женщина отвернулась, задыхаясь, и вдруг рассмотрела поодаль высокую, немного сутулую фигуру парня. Вера Андреевна испугалась, что ее заметили, отвернулась тотчас к ветру, но было поздно.

— Это кто тут у нас? Старая грымза! — Знакомец приблизился на несколько метров. — Ты еще ползаешь? И как тебя земля носит! — Школьный долговязый хулиган по кличке Кузен подходил все ближе и ближе.

«Бежать! Но куда? На остановке более никого! Что же делать?» — в оцепенении терялась в догадках пенсионерка. Сердце ее сжалось, панический страх сковал напрочь. Не в силах двинуться, она машинально руками обхватила шею. В висках застучало. От ужаса челюсть стала прыгать, отчего в тишине слышен был стук ее зубов. Перед глазами пронеслась картина того проклятого майского дня с ножом, кровью, скорой помощью, реанимацией и вынужденной немотой.

— Ну, грымза, дай глянуть на мое творение! — Кузен нахально одной рукой вцепился в повязанный на шее платок и потянул его на себя, а другой убрал сложенные руки Веры Андреевны в сторону.

— Нет! — попыталась крикнуть женщина, но получилось одно мычание.

Хулиган открыл место шрама и присвистнул:

— Хорошо же я тебя отделал! Красиво! А мог бы вообще убить! Пара сантиметров в сонную артерию — и хана! — захохотал Кузен. — Кого ты там назвала? Кирсанова? О! Тогда бы мальцу вышку дали! А так восемь.

— Прошу тебя! Не надо! — взмолилась хрипло, наконец, Маликова.

— И правильно! Молчи, тварь! Не то племяша твоего из школы…

— Его и так выперли. Сразу после меня! — она смотрела на него жалобными глазами.

— Что же, туда ему и дорога! Ну, ведьма старая, ежели рот откроешь, я ведь и повторить могу! И тогда уж точно прирежу! Чтобы не дай Бог опять не стала издеваться над детишками! А ну, кошелек давай сюда!

На город опускались сумерки. К остановке приближался троллейбус.

— Нет ничего, прости Господи! С работы уволили, пенсия одна, никто не помогает! — взмолилась учительница.

— Значит, заработала ты такой заслуженный отдых! Ну бывай! Грымза! — рассмеялся Кузен и вскочил в приехавший троллейбус.

Вера Андреевна осталась одна. Присела на дощатую скамейку, опустила веки и застыла. Троллейбусы приезжали, останавливались, двери салонов открывались и закрывались, прохожие сновали туда-сюда, пассажиры спешили и толпились вокруг на остановке. Позади за пустырем хмуро серели высокие голые садовые деревья. Похолодало, вокруг стало мрачно и зыбко, вдалеке чернели высотные дома, сливаясь с темным небом, но сгорбленная фигура в плащевом пальто не двигалась.

— Женщина! Что с вами? Вам плохо? — спросила молодая мамаша с коляской.

Ответа не последовало. Мамочка дотронулась до плеча Веры Андреевны, но тело в пальто повалилось на скамью без чувств.