Под ужасным вечным дождем Виктор долго скитался по запутанным переулкам. Наконец добрался до Исаакиевского собора, прошелся по узкой питерской улочке и свернул в нужную арку, чтобы по крутой витиеватой лестнице добраться до самого верха и упереться в одинокую узкую дверь, так похожую на ту, что в прошлом веке открывал Раскольников. Внутри арендованной квартиры оказалось просторно, хоть и сумрачно. Грозовые тучи нависли прямо над небольшим оконцем, отчего Кирсанову почудилось, будто он очутился в клетке с тусклым стеклом, словно бежавший от заключения по иронии судьбы оказался в заточении. Внизу в маленьком дворике в форме квадрата, окруженном со всех сторон пожухлыми подъездами, орудовал метлой промокший плохонький дворник, ругаясь как сапожник на жизнь, погоду и неряшливых жильцов.

Недолго думая, беглец согрелся под пухлым одеялом и проспал до полуночи. Перекусил тем, что на скорую руку прикупил на вокзале, и снова заснул. Чем больше он лежал, тем более хотелось спать, как будто по капле из него уходили силы. Вскоре настигшая депрессия, что отнюдь не способствовала оптимистическим надеждам на новую безмятежную жизнь, превратилась в беспокойную бессонницу и утомительное психическое напряжение, ибо пришло понимание, что расстался он со своей подругой не на день или месяц, и даже не на год, а навеки. Ощущая сонливую слабость, Виктор, шатаясь, добрался до ванной комнаты. Увидев свое отражение, поразился, как до неузнаваемости изменилось его лицо за несколько дней: зрачки расширились, по смертельно бледным впалым щекам потекли слезы, бесконечный насморк и чихание затрудняли частое дыхание, да еще появившийся озноб сменился чувством жара. «Простудился, не иначе, под холодным питерским дождем», — подумал Кирсанов и еле добрался до края кровати, трясясь и вытирая платком лицо. Только принял лекарство от высокой температуры, как вдруг истошно закричал от боли сведенных мышц. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз, поскольку аппетит исчез напрочь. Более того, при мысли о еде усилилась боль в межчелюстных суставах, затем в спине, ногах и по всему телу. На потолке жутко полыхала яркая люстра, по запертой на ключ квартире плыли и дрожали уродливые тени, пугая и выдавливая ощутимый страх наружу. Внезапно потемнело в глазах.

Очнулся Виктор Алексеевич в темноте. Нет, сейчас он умереть не в силах! Вызвал скорую помощь и вскоре очутился в больнице.

Проснувшись, он разглядел белые стены, затем, подняв тяжелые веки, — своды потолка, и каждый вдох его был слышен в тишине.

— Ради Бога, скажите, что со мной! Я никогда прежде не испытывал таких болей, — с робостью вполголоса признавался Кирсанов строгой неторопливой докторше в белом халате.

— Что вы говорите! Никогда бы не подумала! Пришли ваши анализы. Полагаю, в последнее время вы часто пребывали в розовом свете? — быстро проговорила она недовольным тоном, не отрывая глаз от тонкой истории болезни пациента.

— И теперь вы можете ответить, что со мной? — невыразительно вымолвил он.

— Незачем хитрить, вы и сами все прекрасно понимаете… — неодобрительно качая головой, покрытой белой медицинской шапочкой, с нескрываемым раздражением произнесла докторша.

— Ничего я не понимаю! — возмутился Виктор, зевая.

— Хорошо, я просвещу. Воля ваша поражена избирательным образом. Ни на что другое вы никогда не затратили бы столько физических сил и изобретательности ума, как на тот самый поиск, без которого невозможным становится вскоре само течение жизни.

— Чудно вы говорите, загадками.

— Какие уж тут загадки! У вас синдром отмены! — решительно произнесла врач.

— Какой синдром? — не понял Кирсанов.

— У любого, столкнувшегося с подобной бедой, появляется страх перед невыносимой болью, которую, кажется, невозможно терпеть, и потому надо сделать все, чтобы ее не было. Жизнь без дурмана превращается в невыносимые страдания.

— Без чего? Без дурмана? Вы полагаете, я — зависимый?

— Безусловно. На лицо все симптомы опиатного отравления.

— Вы что-то путаете. Я в жизни ничего запрещенного не принимал.

— Все так обычно говорят.

— Чушь какая-то.

— Голубчик, не собираюсь читать лекции о вреде, который вы нанесли своему здоровью, но, если хотите избавиться от пагубной привычки, придется перетерпеть ломку. С болью, жаром и температурой. Единственное, что могу сделать из уважения к вашему возрасту, чтобы облегчить страдания, — это прописать лекарства. Однако, как гражданину другой страны, для вас медикаменты и лечение не будут бесплатными.

Несколько дней пребывающий на больничной койке Кирсанов долго спал. Затем медленно отошел ото сна, и все, сказанное докторшей, показалось не то что невыносимым, а значительно хуже, поскольку от нахлынувших мучений так лихорадочно билось сердце, что, не ровен час, и остановиться могло. Спустя неделю, по всей видимости, переломную, понемногу стало отпускать: сквозь дрему от выписанных антидепрессантов уже меньше сводило мышцы, хотя все еще изнуряли высокая температура и жар; в глазах перестало темнеть при каждом подъеме, и голову начали посещать слабые мысли о еде.

Мысли… как раз они более всего теперь беспокоили Виктора Алексеевича. Чем лучше становилось самочувствие, тем чаще крутились в больной голове утомительные воспоминания о проведенном годе его не одинокой жизни без семьи. О страстной встрече с роковой женщиной и волнительном отдыхе с ней на Лазурном берегу Франции; о том, сколь долго он не мог поверить в чувства обворожительной красавицы, такие порой искренние и добрые; о головокружительном взлете карьеры вчерашнего тихони с внезапным назначением в руководство коммерческим банком, о сумасшедшей торговле сахаром-сырцом и баснословных миллионных кредитах. Могло ли хоть что-нибудь свершиться из всего этого без участия Анны? Отнюдь. А романтическое чудесное жилище в тихом центре? С узкой прихожей со встроенным шкафом, в зеркале которого отражался медный маятник в старинных часах с мелодичным звоном по всей квартире, сумрачная балконная штора от внешней суеты, на стене спальни писанный неким неизвестным художником портрет, тяжелая прикроватная тумба из гладкого дерева с обязательными ароматическими палочками… Был ли это сон, или год таинственной искушенной жизни?

При возникшем образе длинных тонких палочек в круглой вазочке вдруг что-то больно вспыхнуло и шевельнулось в Викторе, отозвалось приступом рвотного рефлекса, как если бы при глубоком пищевом отравлении организм подсказал, каким именно продуктом был отравлен. Он вскочил с кровати, суетливо зашагал по периметру взад и вперед. На лбу вновь выступил пот, волосы вмиг взмокли, стало сильно не хватать воздуха. Выскочив из палаты, он ринулся по коридору к лифту. Спускаясь, не мог дождаться, когда же откроется дверь. В тапках и больничной пижаме пробежал по длинному тротуару к поодаль стоящему ларьку, в котором продавалась церковная утварь, вытребовал несколько свечей, однако, принюхавшись, эффекта не ощутил. Вдруг все потемнело, и Кирсанов упал.

Очнувшись, открыл глаза и обнаружил себя в своей палате. Над ним колдовала с капельницей заботливая медицинская сестричка.

— Долго я спал? — спросил он, вздохнув полной грудью.

— Так вечер уже на дворе, — тихо ответила медсестра.

Кирсанов выглянул в окно, там было темно и пусто.

— Что это вы удумали бежать? — спросила она смущенно.

— Сам не знаю, почудилось что-то, — избегая смотреть на девушку в белом халате, робко ответил он.

Мысли Виктора Алексеевича вновь обратились к тем незабытым ночам и объятиям Анны с чудесными ароматическими палочками, что избавляли от негативных эмоций и расслабляли. Только уж бежать теперь некуда. Игла капельницы держит, да и благовония в киоске совсем не те.