Время мучительно тянулось к полудню. За стенами сарая слышались обычные деревенские звуки – лай собак, кудахтанье кур во дворе, скрип колодезного журавля. Где-то недалеко женщина развешивала белье, напевая грустную песню. Пахло прелым сеном, конским навозом и дымом из печных труб.

Никитин то ходил, меряя шагами тесное пространство сарая, то ложился на сено, глядя в потолок сквозь паутину и пыльные лучи солнца.

Думал про Варю. Ему нужна была бумага и карандаш, чтобы написать ей письмо. Но их не было, и он сочинял письмо в уме:

«Моя дорогая, единственная Варя. Прости меня за все. Я знаю, что принес в твою жизнь только горе и слезы, но знай – я любил тебя больше жизни. Ты была светом в моей темной работе, надеждой среди безнадежности.

Расти нашего малыша. Расскажи ему, что отец его любил, даже если не смог быть рядом. Пусть он будет лучше меня – добрее, умнее, счастливее.

Не плачь обо мне долго. Ты молодая, красивая, у тебя вся жизнь впереди. Найди себе хорошего человека, который будет любить тебя так, как ты того заслуживаешь.

А я буду любить тебя даже там, где буду. До самого конца и после него.

Твой навсегда, Аркадий».

Никитин закрыл глаза, представляя, как Варя читает это письмо. И сердце сжималось от боли – не за себя, а за нее.

В полдень зашел участковый, принес отварной картошки, полоску сала, хлеб, вареное яйцо и кружку молока. Поставил все на перевернутый ящик, буркнул: «Ешь» – и снова ушел.

Никитин остался один, погруженный в свои мысли. Еда не лезла в горло – кусок хлеба казался картоном, молоко – безвкусным.

И вдруг снова загремел замок. В сарай вошел Орлов.

Никитин сразу заметил изменения, которые произошли с лейтенантом. Исчезла привычная надменность, вызывающая самоуверенность. Лицо осунулось, под глазами залегли темные круги. Орлов как будто стал с пониманием относиться к Никитину – без прежней неприязни и соперничества.

– Здравствуйте, Никитин, – сказал он тихо, присаживаясь на край деревянного ящика.

– Здравствуй, – ответил Никитин, поднимаясь с сена.

Орлов молчал, разглядывая свои руки. Потом поднял глаза:

– Я всю ночь на ногах. Просто падаю от усталости… Вас, конечно, здорово не хватает.

Никитин молчал.

– Слышали про седьмой труп?

Никитин кивнул.

– Недалеко отсюда. Опять в том же проклятом месте. Богатая женщина. По всем признакам была убита в поезде ударом по голове и выброшена на ходу.

– Участковый уверен, что это сделал я, – произнес Никитин.

Лейтенант криво усмехнулся и махнул рукой:

– Об этом не беспокойтесь. Там заключение экспертизы стопроцентное – выброшена из поезда. С этим Трутневым что нам делать?

– Он первый открыл огонь.

– Его жена и смотритель утверждают обратное.

Никитин смотрел на Орлова с удивлением. Да, он по-прежнему оставался тем же циничным скептиком, который предвзято к нему относился. Но сейчас он явно был на стороне Никитина. И вместе с ним пытался найти для него железное алиби.

– Смотритель переезда Федор Ткачев в преступном сговоре с машинистом Обориным, – спокойно, без эмоций, – начал говорить Никитин. – Оборин останавливает состав на переезде всякий раз, когда ему надо передать Ткачеву награбленные вещи и деньги. Я видел это своими глазами вчера вечером.

– Кроме вас, еще кто-нибудь это видел?

Никитин отрицательно покрутил головой и продолжил:

– После чего Ткачев понес деньги и золото в деревню, в дом Трутнева. У этого мужчины на правой руке не хватает двух пальцев. Именно он передает золотые украшения вокзальным цыганам для продажи… В общем, я ворвался следом за Ткачевым. Предупредил всю компанию, что из милиции, что буду стрелять. Но Трутнев выстрелил в меня первым, ранил меня в плечо. Потом пытался убежать. Я применил оружие…

Никитин развел руками, словно хотел сказать: что было, то было.

Орлов вздохнул.

– Я вам, конечно, верю. Но жена Трутнева и Ткачев утверждают, что деньги и золото принесли вы и подкинули им. И как нам доказать, что Трутнев сбывал награбленное цыганам?

– Вокзальная воровка Груня подтвердит, что именно Ткачев передавал ей на продажу часы, принадлежащие убитым пассажирам.

– Цыганка видела его в лицо?

Никитин снова отрицательно покрутил головой:

– Она касалась его ладони. И определила, что он без двух пальцев.

Орлов даже зарычал от досады и ударил ладонь об ладонь.

– Если она не видела его лица, то отсутствие пальцев не доказательство.

Никитин встал и прошелся по сараю, двигая затекшими руками.

– Суд примет все эти улики, если у нас будет представлен убийца с чистосердечным признанием, – сказал он.

Орлов вздохнул.

– Этот понятно. Но как его задержать с поличным? Это невозможно.

– Возможно, – возразил Никитин. – Я знаю, как это сделать.

Они оба долго молчали. Тишину нарушил Никитин:

– И что ты думаешь?

– Думаю, что вы были правы с самого начала, – тяжело вздохнул Орлов. – А я загнал дело в тупик.

Никитин стоял у маленького вентиляционного окошка. Солнечный луч освещал его лицо.

– Первого июня, – произнес он задумчиво.

– Что первого июня?

– Первого июня машинист Оборин поедет в свой последний «плечевой» рейс. И тебе останется лишь встретить его вечером на Курском вокзале в наручниках.

Орлов вскинул голову. На его лице светилась слабая надежда.

– И что для этого надо?

Никитин повернулся к лейтенанту.

– Мне – свободу и оружие. Кочкину – машину и оружие. И не мешать нам обоим.

Орлов думал недолго.

– Хорошо, – согласился он. – Только поймите меня правильно, Аркадий Петрович. Если и в этот раз у вас ничего не получится, то вам уже никто и никогда не поможет.