Воскресным вечером у памятника Пушкину было многолюдно. По Тверскому бульвару прогуливались влюбленные парочки, мамы везли коляски с малышами, пожилые люди сидели на скамейках, наблюдая за суетой большого города. Студенты читали стихи, размахивая руками, уличные музыканты играли на гармошках, дети гонялись за голубями.

Никитин сидел на скамейке в стороне от тротуара, почти неузнаваемый – в старой куртке с поднятым воротником, небритый, в потертой кепке и очках. Кочкин подошел с обычной неторопливостью, сел рядом, сделав вид, что просто отдыхает.

– Принес, что просили, товарищ майор, – тихо сказал он, доставая из кармана несколько сложенных листков. – График движения поездов Московско-Курско-Донбасской железной дороги. И график вызова бригад.

Никитин развернул бумаги. Аккуратный почерк Кочкина, переписанные от руки таблицы с расписанием, номерами составов, временем отправления и прибытия. Некоторые строчки были отмечены красным карандашом.

– Отмеченные красным – это бригады, которые работают по «кольцевому» или «плечевому» методу, – пояснил Кочкин.

– Разъясни термин, – попросил Никитин, внимательно изучая таблицы.

– Это бригады, которые едут, к примеру, в Тулу и обратно без отдыха и смены, а потом сразу снова в Тулу… Длинные смены, по двенадцать-четырнадцать часов. Тяжело, но доплачивают.

Никитин водил пальцем по строчкам, пока не нашел нужную фамилию. Оборин. Понедельник, 22 мая. Воскресенье, 28 мая. Четверг, 1 июня. Сегодня было воскресенье, 21 мая.

– Принес главное, что я просил? – спросил он, не отрываясь от бумаг.

Кочкин кивнул и осторожно протянул небольшой сверток, завернутый в газету:

– Все, как вы просили. Заряжен, проверен.

Никитин незаметно спрятал сверток во внутренний карман куртки.

– Как дела в управлении? – спросил Никитин, складывая бумаги. – Что Орлов?

Кочкин поморщился:

– Плохо дела, товарищ майор. Орлов совсем с ума сошел. Того мужика из деревни, Крюкова, до сих пор держит. Уже две недели. Жена его каждый день приходит, плачет, просит отпустить.

– А улики?

– Какие улики? Никаких улик нет. Только то, что собака привела к его дому. А собака могла по любому следу пойти – там полдеревни в ту ночь по улице ходило.

Кочкин огляделся, убедился, что их никто не слышит:

– Следователь из прокуратуры приезжал, говорил с Орловым. Намекал, что дело разваливается. А Орлов упирается – говорит, чует нутром, что Крюков виноват.

– А что начальство?

– Пинчук нервничает. Из министерства, из обкома звонят, требуют результатов. Шесть трупов – это уже не шутки. Говорят, если до конца месяца не раскроем, будут менять руководство.

– Понятно, – кивнул Никитин. – А про мой побег что говорят?

– Скандал страшный был. Пинчук орал так, что весь этаж слышал. Дежурного того, нового, под трибунал хотели отдать. Но он клянется, что никого не выпускал, что вы как-то сами…

– Ладно, – прервал его Никитин. – Это уже неважно.

– Товарищ майор, – тихо сказал Кочкин, – возьмите меня с собой. Что бы вы ни задумали – я готов, я с вами.

– Нет, – покачал головой Никитин. – Ты должен нормально жить и работать.

– Но вы же мой учитель, старший товарищ. – В голосе сержанта прозвучала мольба. – Клянусь вам в дружбе и верности. Не оставляйте меня в стороне.

Никитин посмотрел на него – молодое честное лицо, глаза, полные преданности.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Я скажу, когда ты мне понадобишься. А пока служи, как служил. И даже своей любимой девушке ни слова о нашей встрече.

Кочкин кивнул и растворился в вечерней толпе. Никитин еще немного посидел, глядя на памятник поэту, потом медленно пошел прочь, пряча лицо в тени кепки.