Вермонт, июнь 2001 года
Линн собирала девочек. Запихивала их в машину, а малышки рассыпались, как горошины по заднему двору. Карин все стремилась к кошке Трикси, которая недавно обзавелась котятами. И дочь, наша главная разумница, которая знает все лучше других, поучала даже кошку, как той правильно заниматься своими детьми. Лаура то и дело возвращалась в дом, потому что ей казалось, что она что-то забыла. А Салли ходила хвостиком за Линн, которая загружала наш «Плимут-Вояджер» 90-го года, опоясанный панелью под дерево. Смотрелся тот хоть и простенько, а была в нем особая прелесть ретро. Я любил его. Хотя Линн, кажется, стыдилась. Оно и понятно: она выросла в обеспеченной семье, и я, видит Бог, каждый день благодарил небеса за то, что она ни словом, ни делом ни разу не упрекнула меня в том, что мы недостаточно хорошо живем.
Мне и сегодня предстояло горькое неприятное сравнение нашего уровня жизни с тем, к чему она привыкла. Мы собирались в «Хейзер Хевен» к Тому и Теду, ее братьям.
Линн с утра была рассеянной. Я знал, что ей тяжело давались поездки в отчий дом.
– Ты поставил термос в машину, милый? – спросила она.
Я глянул на ее фиалковые глаза под черными ресницами. Линн зачем-то перекрасила волосы в блонд. Она утверждала, что у нее появилась ранняя седина. И теперь наша темненькая Лаура, так сильно похожая на мать, казалась чужим ребенком, когда мы двигались куда-то всем нашим белокурым семейством.
– Да, поставил, – кивнул я.
Мы, наконец, расселись и ехали до Лиландтона около полутора часов. Жили мы сравнительно недалеко, но навещали братьев Линн не так уж часто. Уже издали я заметил сиреневое вересковое поле в самом цвету. На холме высился «Хейзер Хевен», могучий и странный. Девочки заметили, что мы подъезжаем, и застучали ладошками по машинному окну.
– Ну-ка, перестаньте, еще выбьете нам стекло от усердия, – ласково пригрозила им Линн.
На пороге уже стояла Рут и размахивала большими умелыми руками. Ей бы в бильярд играть с такими ручищами, почему-то подумал я. Я притормозил, и наши горошинки высыпали из «Плимута» и покатились, весело шумя, навстречу Рут и ее крепким объятиям.
Линн вышла из машины, но не торопилась в дом. Каждый раз, когда я случайно цеплял жену взглядом – дома ли, на диване, кухне ли, за готовкой, в магазине или, вот как сейчас, просто стоящей на ветреной улице, – я удивлялся, до чего она красива, и радовался, что она моя.
Линн посмотрела на меня и легонько улыбнулась. Одета она была в джинсовую пару – штаны и куртку. А повязанный на шее платок-бандана добавлял ей сходства с Барби, с этими ее выкрашенными льняными волосами.
– Пойдем внутрь? – спросил я.
Она кивнула, мы обнялись и прошли в дом. Том и Тед приготовили племянницам всяких сладостей. Рут запекла индейку, будто это был День благодарения.
Малышки, наевшись от пуза, стали сонными и капризными, и Рут отвела их в гостевую спальню и сказала, что заставит поспать. Лаура сопротивлялась, мол, она уже взрослая для дневного сна, а Рут усмехнулась и сказала, что никто не ценит так дневной сон, как взрослые.
Мы остались вчетвером. Перескакивали с темы на тему. Разговор не ладился. Тед пытался разговорить Линн, которая безучастно глядела в окно, подобрав под себя ноги, свернувшись в кресле, как котенок. А он цеплялся ко всем моим словам, а Том пытался его приструнить.
– Тогда, когда мамы не стало, Линн все видела. Да ведь, сестричка? – как ни в чем не бывало сказал Тед, и Линн дернулась, будто ее пробило током. Тед добился своего. Вывел ее из безмятежного отсутствия.
– Зачем ты?.. – попытался свернуть разговор Том.
– А что? Почему мы никогда не говорим об этом? Это же история нашей семьи! – Тед стал расхаживать по комнате, в своем бордовом кардигане, как павлин. Вот вроде бы мы должны взрослеть, но смотришь на таких, как Тед, и видишь все того же надменного мальчишку, что спорил с Потчепе и никого ни во что не ставил.
Тед зачесал белокурые волосы назад пятерней и стрельнул глазами в сторону Линн. Она приподнялась в кресле и уставилась на него в ответ.
– Да, Джой Палмер взяла да и насыпала себе в рот сухого гербицида, которым травила сорняки на вересковом поле. Просто открыла бутыль и отправила его себе в рот на глазах у маленькой Линн. Спалила себе все нутро. Если бы того меньше попало в организм, может, и пожила бы подольше, да все равно бы померла. Она и так пожила какое-то время. Отец отвез ее в больницу. Ее тошнило, потом вроде стало лучше, а потом начался тот страшный кашель. Я хорошо помню надежду в глазах папаши, когда он говорил с врачом. Мол, кашель – это же лучше, чем постоянная рвота. Но тот сказал, что это только дело времени. Что умрет наша мамочка в любом случае. – Тед закончил выступление. Посмотрел на зрителей в звенящей тишине: все же стремление к актерству в нем оставалось со школьной скамьи. А потом добавил: – Думаю, никто из нас не мог остаться нормальным после того, что наша мать вытворила. А может, мы все такие, потому что она всегда была не в се-бе-е, – протянул он. – Гены!
Линн дернулась и посмотрела на меня. А я, а что я? Я вспомнил Розамунд и то, как она умирала. Холод начал подниматься от ступней ног к самым вискам.
– У меня есть дело в городе, – сказал я и встал с дивана. – Я проедусь в Лиландтон.
Линн подскочила и положила руки на мою грудь, как пес, который преданно провожает хозяина, только что не лизнула мне лицо. С тревогой смотрела она мне в глаза.
– Ты не говорил, что у тебя дела в городе. – Ее лиловые глаза быстро бегали по моему лицу, как шарик пинг-понга в руках чемпиона.
Я убрал ее руки и вышел.
Когда я подъехал к знакомому дому с синими наличниками на окнах, мне показалось, что я вернулся в прошлое. Дом уменьшился в размерах, или это я вырос. На окнах были все такие же шторы с розами, но выцветшие от прямых лучей солнца.
Я постучал в дверь, и мне долго не открывали. Потом я услышал тяжелые, очень медленные шаги. Кто-то переваливался, грузно двигаясь к входной двери. Миссис Флетчер открыла мне, и лицо ее растянулось в улыбке. Небольшие васильковые глазки венчала россыпь мелких морщинок.
– Дэймон Уайт, ты ли это, мальчик мой? – сказала женщина. – Проходи скорее в дом. Я сделаю тебе чая. – Она опиралась при движении на все, что попадалось ей по пути. То об этажерку-ключницу, то об обувную полку, то о комод, над которым все так же, как раньше, висели вырезки из газет с маленькой Розамунд в короне королевы красоты и с диагональной лентой «Штат Вермонт» поверх купальника.
Я загляделся на алтарик славы Флетчеров, и теперь он не показался мне смешными или неуместным. Я впервые был рад его видеть. Так рад, потому что все, кроме миссис Флетчер, и думать забыли о том, что когда-то жила такая улыбчивая и белокурая девчонка, как ее Роззи.
Миссис Флетчер заметила мое внимание к алтарю и улыбнулась:
– Я никого не виню, что Роззи забыли. Жизнь течет. Но мы с пастором Барри Гедеоном молимся о ней на каждой воскресной службе. Церковь стала мне семьей и опорой.
Я кивнул. Не стал винить пастора Барри Гедеона за то, что он не уговорил миссис Флетчер вызвать Роззи врачей. Какой в этом теперь прок? И более того, существовала вероятность, что врачи бы не помогли.
Я сел в цветочное кресло. Миссис Флетчер поставила передо мной чай и медленно разместилась в кресле напротив.
– У меня сильно болят колени. Это все вес. Вот Роззи могла контролировать свой, такой была стройной девочкой. Просто веточкой. – Она горько покачала головой.
Я не стал припоминать миссис Флетчер и то, что она часто попрекала дочь лишним весом. В этом тоже теперь не было никакого прока.
– Миссис Флетчер, я хотел задать вам один вопрос, – произнес я, глотнув чая и поставив на маленький журнальный столик фарфоровую чашечку с вензелеобразной ручкой. Она вскинула брови, готовая слушать. – Скажите, не начинала ли Роззи принимать что-то накануне смерти? Не знаю, что этого могло бы быть. Кажется, она покупала для вас какие-то пилюли для похудения. Я понимаю, вопрос странный и…
– Для меня никаких пилюль она не покупала, – отрезала миссис Флетчер, и я хотел уже расстроиться, что надумал себе бог весть что, но она добавила: – Но она покупала пилюли для себя. Она очень хотела похудеть для роли Джульетты и купила пилюли у Лу. Я поддержала решение пропить курс. Ты же помнишь, как Лу тогда сильно похудела! – Глаза миссис Флетчер засияли, видимо, от мысли о стремительном похудении, а потом она замолчала, задумалась. – Интересно, Дэймон, почему ты тоже про это спрашиваешь? – поджала она тонкие губы.
– Тоже? – уточнил я.
– Мне не нравятся все эти намеки на то, что я плохая мать и что моя дочь отравилась пилюлями для похудения! – почти вскрикнула женщина. – У Роззи была ротавирусная инфекция! И если ты пришел сюда упрекать меня, спустя столько лет!.. – Она начала грузно подниматься с кресла. – Пастор Барри Гедеон сказал, что это ротавирус, а у меня нет повода сомневаться в словах этого святого человека, – встала миссис Флетчер и указала на дверь. – Тебе пора, Дэймон.
– Да, да, конечно, я сейчас уйду, – сказал я. – Только скажите: кто задавал вам такой же вопрос, как и я, миссис Флетчер?
Женщина глубоко выдохнула, опираясь о спинку кресла:
– Тот детектив, что ездил на «Шевроле-Каприз» и расследовал смерть вашего учителя по драме. Уже после того, как этот больной мальчик Скотти Трэвис во всем признался и дело закрыли, тот детектив нашел в себе смелость тревожить меня расспросами о Роззи. Он настаивал, чтобы я затребовала эксгумацию тела Роззи для обследования на следы ядов. Как же у этого гада язык только повернулся говорить об этом?! Тревожить ребенка в могиле. Ворошить, потрошить! Я выставила его за дверь. Ну, сам посуди, Дэймон: если бы это было действительно нужно, разве ж пришел бы ко мне какой-то полицейсишко среднего звена упрашивать об эксгумации? Дело мистера Потчепе закрыли, потому что все там было ясно! – громко сказала она. – Зачем этому следователю было приплетать ко всему этому бедную мою Розамунд? Чтобы сделать себя имя за счет моей девочки, конечно? Я выставила его. И пастор Барри Гедеон сказал, что я полностью права. Что покойников надо оставить в покое.
– Значит, тот следователь сомневался в том, что Скотти Трэвис убил Потчепе?
– Он утверждал, что все эти убийства связаны, но, мол, доказательств у него нет. А я тут при чем? Это его работа – доказательства искать. И раз не нашел, то не надо соваться к несчастной матери и заставлять ее потрошить своего ребенка, только бы какой-то следователь потешил свое самолюбие.
Я не стал больше беспокоить миссис Флетчер своим присутствием. Оставил ее с ее алтарем. Некоторым родителям удобнее жить с выдуманными образами своих детей, чем принимать их настоящими. Иногда удобнее даже похоронить тех и оплакивать, только бы не разочароваться. К горлу у меня подступило.
Я вышел из дома Флетчеров и побрел куда глаза глядят. Точнее, я думал, что бреду бездумно, но сам знал, куда направился.
Я шел к Розамунд. Под развесистым черным деревом с выпирающими из земли корнями у могильного камня все было почти так же, как тогда, когда я приходил сюда в последний раз. Как тогда, когда Линн Палмер легла на землю в самую грязь, а я лег на нее сверху и превратился в кого-то другого. В кого я тогда превратился? В такого же слепца, как миссис Флетчер, выдумывавшего для себя удобный мир полуправды?
Я смотрел на камень с надписью «Любимой дочери Лиландтона» и думал: если так Лиландтон обходится с любимыми дочерями, самое время сравнять его с землей. Разве достаточно выбить высокопарную надпись, чтобы успокоить совесть? Всем нам этого оказалось достаточно. Всем, кроме какого-то приезжего следака на старенькой тачке.
– И это твоя любимая дочь, Лиландтон? – прокричал я, и воронье с шумом сорвалось с ветвей и закружило над черным деревом.
У этого камня все началось, у него же все закончилось. Когда я вышел с кладбища, меня вывернуло. Я вспомнил слова Розамунд: «Я очень мечтаю стать актрисой». Я тогда ответил ей: «У тебя получится». А она ответила: «Не знаю. У тебя получится, Дэймон, ты настоящий талант». И я подумал, что никто, кроме Роззи, не говорил мне таких слов. Она верила в меня больше, чем в себя.
В «Хейзер Хевен» я вернулся другим. И Линн, конечно, это заметила.
Мы быстро собрались. Линн не понимала, что со мной, и все заглядывала в глаза. Мысли мои путались, и я сам напоминал себе миссис Флетчер. Чтобы не сойти с ума от горя, та пыталась держаться на слоновьих ногах, которые могло подкосить одно, даже крохотное, сомнение в том, что она хорошая мать. И тогда, если бы нашлись этому подтверждения, ничто больше не смогло бы стать ей опорой. Вот так и я. Моими опорами были девочки. Я убеждал себя, что нужен им.
Несколько недель после той поездки к Палмерам я был сам не свой. И Линн это видела, пыталась расспрашивать, что да как. Куда ездил я в Лиландтоне, с кем встречался и почему так изменился. Сначала она решила, что я был у своих стариков. Но те вычеркнули меня из жизни еще тогда, когда я обрюхатил младшеклассницу и разбил вдребезги свои перспективы, а точнее, их надежды. А может, Линн хотелось думать, что я был у родителей, лишь бы не утверждаться в мысли, где я был на самом деле. Все было тогда как в тумане, но в то же время ясным, четким. Более четким, чем когда-либо. Я не жил, а существовал и все думал: «А мои ли были те выборы, что я совершал?» Я думал, что мои. Но разве это так?
В мой выходной Линн копошилась на кухне. Каждый день она готовила все более изысканные блюда, пытаясь хоть как-то меня порадовать. Карин и Лаура были в школе, а Салли играла в саду. Я сидел на диване и смотрел прямо перед собой; казалось, ничто не может вывести меня из оцепенения, в которое я попал.
– Папочка, папочка, иди, я кое-что тебе покажу! – весело шумя, вбежала наша кроха в гостиную. Ухватила меня за руку и потащила в сад.
Я послушно побрел за ней, радостный оттого, что есть хоть какой-то просвет в том мраке, в который погрузили меня догадки о смерти Розамунд.
– Папочка, смотр-ри! – Салли указала на холмик вскопанной земли за кустами роз.
– Что это, милая? – спросил я.
– Могилка, папочка, – ответила Салли.
– Какая еще могилка, милая?
– Я игр-рала в похор-роны. Тут я закопала Золотца, Мальчика и Лиззи.
– Кто такие Золотце, Мальчик и Лиззи? – улыбнулся я, подыгрывая ей.
– Это котятки Тр-рикси, нашей кошки, – надула губки Салли. – А р-разве ты не помнишь, как их назвала Кар-рин? Она так много с ними занималась. Мне это не нр-равилось. Она совсем мне не читала из-за этих котят. Только Лаур-ра всегда мне читает. Только она меня любит!
Я в ужасе схватился с голову, присел на корточки и принялся разрывать землю голыми руками. Котята и правда лежали там, а Салли стояла и смотрела на меня и на них с каким-то торжественным, гордым видом.
– Я их сначала пр-ридушила, а потом закопала, а то они выр-рывались. Я молодец, папочка?
Последняя моя опора рухнула, как если бы в алтарик миссис Флетчер попала бомба и разнесла все вдребезги.
Я схватил Салли на руки и побежал в дом.
– В чем дело? – спросила Линн.
Я стоял перед ней и молчал. Салли крутилась и вырывалась у меня в руках. На Линн был фартук, забрызганный свеклой, и меня передернуло.
– Мы должны показать Салли доктору, она… – Я сглотнул, не знал, как сказать. – Она задушила и похоронила котят. – Салли вырывалась и плакала.
Линн смотрела неотрывно.
– Я сейчас переоденусь, – ответила она через некоторое время, застыв так, будто в голове у нее гудел звук воздушной тревоги, но это был запоздалый звук. Наш алтарик уже лежал в руинах. Она ушла к себе и вышла к машине в черном платье в мелкий белый горошек и ветровке на молнии с черно-желтыми ромбами на рукавах.
Очень быстро мы прыгнули в машину. Я молчал. Линн тоже молчала. Где-то через двадцать минут я заговорил:
– Детская психопатия, оказывается, может начать проявляться в возрасте от трех лет, я поговорил с доктором Перкинсом перед выездом. Салли уже пять, оказывается, это не рано. Оказывается, это бывает. – Я всхлипнул. – Доктор нас ждет. Он проведет обследование. Он сказал, что можно скорректировать это препаратами. Я даже не знаю, что думать. Что думаешь ты, Линн? Откуда это у нее? – Я скользнул по жене взглядом и вернулся к дороге.
Мы ехали по глухому и серому бетонному автобану. Рядом пролетали машины, которым мы на своем «Плимуте» уступали в скорости. Они издавали жужжащий звук, словно мухи, пронесшиеся у уха: вжи-и-и-у. Одна, вторая: вжи-и-и-у».
Линн пожала плечами. Ее точеный профиль казался застывшим, будто выбитым в мраморе.
– Раз ты не знаешь, откуда это у нее, наверное, я знаю. – Я быстро глянул на жену. Она не шелохнулась.
– От тебя, Линн. От тебя. То, что у Теда проблемы с психикой, все в школе знали. Он не мог сдерживать гнев. Повесил кота на заборе миссис Глэдстоун. Твоя мама. Она ведь убила себя, – перечислял я факты на повышенных тонах, не в силах больше сдерживаться. – Это понятно, детей редко обходят такие вещи стороной. Но еще наследственность, Линн, господи! – Из глаз у меня брызнули слезы. – Я не знаю, что думать. – Я утер глаза тыльной стороной ладони: надо было продолжать следить за дорогой. – Но я люблю тебя и девочек. Я не знаю, как мы с этим справимся, но мы должны! Должны быть способы. Просто скажи… Это ты сделала с Розамунд то… И Потчепе? Скотти? Просто скажи, и мы найдем способ. Я не отвернусь, обещаю. Мы что-то придумаем, – выдавал я дежурные, пустые фразы, чтобы успокоить себя, не ее.
– Зачем ты спрашиваешь, если сам знаешь? – ответила она так, будто мы обсуждали список продуктов или погоду.
Глаза мои заволокло влагой. Я машинально включил дворники, и они заскрежетали по лобовому стеклу, хотя дождя не было. Дождь заливал меня изнутри.
– И Скотти? – проговорил я сдавленным голосом.
– Скотти все сделал сам. Я просто его попросила. Сначала попросила зайти ко мне перед тем, как он отнесет Роззи заказанные капсулы, а потом попросила его убить себя. Ему все равно жилось несладко, – подтвердила Линн, и не смысл сказанного, а тон, его бесстрастное спокойствие вывернуло меня наизнанку. За серой стеной автобана мелькали деревья, быстро, как в перемотке. Почему нельзя нажать на паузу и остановить этот кошмар?
– Зачем это с Розамунд, из-за роли? И Потчепе?
– Роли? – Линн повела плечами. – Ты думаешь, я могла бы убить кого-то из-за роли?
– Тогда почему? Ревность, зависть? Что это, Линн?
– Ты.
Я поморщился. Мне казалось, она издевается. Шутит. Зло шутит.
– Роззи мешала, а Потчепе – он отвез бы тебя на тот конкурс. А ты, глупый, сам не понимал, насколько хорош. – Линн коротко усмехнулась.
– Насколько хорош?
– Те боссы киноиндустрии на вечеринке после премьеры чуть не передрались из-за тебя, расхваливали, пускали слюни. Я до того дня мечтала, что мы вместе поедем пробиваться кино. А потом поняла: нет. Я бы тебя там потеряла. – Линн чуть опустила зеркальце заднего вида перед собой и поправила волосы. Ее невозмутимое спокойствие обескураживало.
– Я бы не потерялся, Линн, я…
– Роззи тоже так думала, а потерялся ты быстрее и безвозвратнее, чем остыла земля в ее могиле.
– Я был у нее! – ответил я коротко. – В тот день… Когда мы приезжали в Лиландтоне последний раз.
Линн отвернулась. Это был первый раз за дорогу, когда она вышла из себя, хоть и на долю секунды. Я знал, что призрак Розамунд всегда жил с нами, но не понимал почему, и только теперь понял. В Розамунд было то, чем сама Линн не обладала, – безвозмездность. Все, что делала Линн, она делала для себя, даже когда думала, что старается мне во благо.
– Я построила вокруг нас стену, обвитую плющом, а ключ от ворот выкинула в глубокий ров. Но я всегда знала, что этого недостаточно. – Она сцепила руки на груди.
– Знаешь, от чего больнее всего? Я и так был бы с тобой. Тебе не надо было строить стены, копать рвы и бросать с городских стен людей, ничего этого! Я всегда был счастлив тем, что у нас было.
– Ты просто не знал другого. Ты хороший, Дэймон Уайт. Наверное, поэтому я тебя и полюбила. Я хотела немного света в свою жизнь. Но я как чернильное пятно. Все вокруг меня затягивает чернотой. Я очень старалась. Мне казалось, у нас получится. Почти получилось.
– У нас еще может получиться, – ответил я. – Я знаю, ты хотела как лучше, – уговаривал я себя.
– Нет, я не хотела как лучше, я хотела тебя. – Голос Линн дрогнул. – Потчепе думал, я мечтала блистать на сцене. Тед и Том думали так же. А я просто хотела тебя. А ты, Дэймон, – она посмотрела на меня внимательно, я видел это боковым зрением, не отводя глаз от трассы, – а ты и сам не знал, кто ты. Не знал, чего хочешь. Потому-то все так и вышло.
Линн развернулась к детскому креслу, которое было расположено на заднем сиденье, и повесила уснувшей Салли на шею свою цепочку с кольцом.
– Что ты делаешь? – спросил я.
– Я слишком люблю тебя, Дэймон Уайт. Тед думал, что знал меня. Думал, я какая-то особенная. А я обычная. Я никто без тебя. Помнишь, как в той нашей постановке: «В последний раз ее обвейте руки и губы вы, преддверия души, запечатлейте долгим поцелуем со смертью мой бессрочный договор», – процитировала жена по-актерски грудным голосом.
Я понимал, что тоже никто без нее. Она потянулась ко мне, чтобы поцеловать. Я потянулся к ней в ответ. И я отлично знал, что она сделает, когда Линн вывернула руль «Плимута-Круизера» в бетонную стену.