Известный двойной портрет живописца Нестерова являет нам виднейших русских философов – отца Павла Флоренского и Сергея Николаевича Булгакова. Работа так и названа – «Философы», и хотел того художник или нет, но здесь ему удалось явить два образца, два типа русской философии как таковой.

На переднем плане учитель, подле него ученик. Учитель на 10 лет младше своего ученика: под влиянием Флоренского Булгаков обратится к священству и спустя год после написания портрета станет отцом Сергием, отбросит все (или почти все) свои политические амбиции и откажется от иллюзорной возможности «светского» богословия, перейдя к богословию догматическому, церковному (и вновь почти).

Но покамест на портрете Булгаков являет светское начало нашей мысли. Брови насуплены, взгляд грозно устремлен вдаль. Булгаков ищет преобразования действительности, ее экономического, социального, политического переустройства на твердых началах христианской нравственности. Весь он в черном, словно мрачная туча, – хотя, казалось бы, черный цвет здесь более подобает священнику Флоренскому. Но Флоренский, напротив, облачен в подобную легкому облачку белую рясу, которая переливается голубыми, розовыми, пурпурными оттенками, что рифмуются с вечерним летним небом в верхней части картины. Взгляд Флоренского смиренно опущен вниз, лицо изображает высшую степень кротости. Флоренский – церковное начало нашей мысли, начало вечного покоя, благословенной неподвижности, духовной сосредоточенности.

Два этих начала русской философии я символически, то есть без твердой опоры на действительную историю вопроса, обозначаю как осифлянство и нестяжательство, поминая известный спор XVI века. Осифлянство – идея бурной социальной активности, которая приведет человека к реальному строительству Царствия Божия здесь, на земле, в разросшейся до пределов вселенной Церкви. Нестяжательство – идея тихой молитвы, духовного бдения, благовествующего, что Царствие Божие не надо искать и уж тем более строить, ведь оно уже всегда здесь, внутри наших сердец.

Булгаков, пройдя трудный путь духовного перерождения от марксизма к православию, принимает в 46 лет священнический сан, но спустя еще 4 года вынужденно покидает свою родину, к задаче служения которой он шел всю свою жизнь, был призван самим небом. Флоренский продолжает жить в Советской России, трудится на ниве науки и просвещения, ратует за сохранение хотя бы остатков былой культуры – выбор, за который в 1937 году он поплатится жизнью.

Отчего отец Павел не уехал вместе со своим духовным учеником и чадом Булгаковым, вслед за ним, вслед за всем цветом русской эмиграции? Ответ мы можем узнать через полотно Нестерова.

Современник Флоренского Бердяев любил говорить об особом роде времени – «экзистенциальном». Это время, где миг вмещает в себя вечность, время любви, мистики, эстетического наслаждения, созерцания великих произведений искусства. «Остановись, мгновение!» – именно экзистенциального времени чаял Фауст, ошибочно полагая, что его можно остановить внешними средствами. Греки дали этому понятию имя «кайрос» – благословенное мгновение, счастливый случай.

Этот-то род времени Флоренский в «Столпе и утверждении истины» и называет Царствием Божием:

Когда при сем я начинал молиться сердцем, все окружающее меня представлялось мне в восхитительном виде: деревья, травы, птицы, земля, воздух, свет, все как будто говорило мне, что существует для человека, свидетельствует любовь Божию к человеку, и все молится, все воспевает славу Богу. И я понял из сего, что называется в Добротолюбии «ведением словес твари», и увидел способ, по которому можно разговаривать с творениями Божиими. Я также опытно узнал, что значит рай, и каким образом разверзается Царство Божие внутри сердец наших.[123]

Экзистенциальное время – время чуда, тихой молитвы и блаженных созерцаний – и есть тот самый духовный идеал нестяжателей, который они обретали в своих удаленных от мира кельях. Это Царствие Божие, Небесное, Китеж-град, которого алкали русские революционеры и русские утописты, которого тревожным взглядом ищет живописный Булгаков образца 1917 года, не зная, что искомое им уже разверзнуто в сердце его друга, товарища, доброго пастыря, свидетельство чему – кроткий, смиренный взгляд Флоренского, взгляд, который не ищет своего, но все покрывает, всему верит, всего надеется и все переносит.

Мир, достигнутый в этом взгляде, непоколебим, и непоколебимость эта позволила Флоренскому сохранить самого себя, тихий свет духовного огня даже в годины самых страшных перемен.