Ранее мы приводили критические ироничные слова В. О. Ключевского о личности и делах царя Алексея Михайловича. В труде историка таких оценок наберется немало. Царю, по словам В. О. Ключевского, недоставало нравственной энергии, он был мало способен и мало расположен что-нибудь отстаивать или проводить, с чем-либо долго бороться, в нем не было ничего боевого, всего менее имел он охоты и способности двигать вперед, понукать и направлять людей, а склад его ума и сердца с удивительной точностью отражался в его полной, даже тучной фигуре, с низким лбом, белым лицом, обрамленным красивой бородой, с пухлыми румяными щеками…

А между тем, признает В. О. Ключевский, «…этому-то царю пришлось стоять в потоке самых важных внутренних и внешних движений. Разносторонние отношения, старинные и недавние, шведские, польские, крымские, турецкие, западнорусские, социальные, церковные, как нарочно, в это царствование обострились, встретились и перепутались, превратились в неотложные вопросы и требовали решения, не соблюдая своей исторической очереди…»[214].

Как их решал «тишайший царь», на долю которого выпал «бунташный век»? И если у Алексея Михайловича не было возможности выстроить их и решать поочередно, то мы в нашем осмыслении деятельности царя и времени можем себе это позволить. Потому рассмотрим вначале реформы царя, тем более что мы уже приступили к этой теме, разобрав наиболее важные статьи Соборного уложения 1649 года.

У всех реформаторов, царствующих в том числе, судьба одинакова в том смысле, что какие-то начинания удаются, а какие-то нет. Алексей Михайлович не исключение. Мы уже говорили, что соляная реформа привела к соляному бунту. Новый социальный взрыв произошел тогда, когда власть предприняла очередную и неудачную попытку восполнить нехватку средств в казне. Денег не хватает всем и всегда, у Русского государства в середине XVII века финансовая ситуация была острее острой. Во-первых, деньги требовались для укрепления государства, создания экономики, содержания и вооружения армии, которая в то время вела длительную войну с Польшей. Во-вторых, не было своего золота и серебра, необходимого для чеканки монет, его приходилось завозить из-за границы. «“В Московском государстве золота и серебра не родится, хотя в Крониках пишут, что Русская земля на золото и серебро урожайная; однако сыскать не могут, а когда сыщут, то мало: к тому делу московские люди не промышлены”… Правда, можно было бы допустить до этого дела иностранцев с их капиталами и знаниями, при условии определенных гарантий; но в том-то и дело, что в московские гарантии иноземцы не верили…»[215] Приказ Большой казны получал драгоценный металл в виде прутовых слитков или монетные знаки в форме немецких иохимсталеров (от иохим – русское название ”ефимки”). Для получения разменной монеты ефимки разрезали на четыре части и ставили на них штамп 25 копеек. Получались четверти, четвертины, полуполтинники… В результате с каждого ефимка правительство получало 138 процентов прибыли.

Но это было только начало. Поскольку серебра все равно не хватало, то вскоре вместо серебряных стали делать медные монеты, наиболее необходимые в торговых операциях простых людей. Это алтынники, грошевики, копейки, которые уравняли с серебряными монетами: «…царь, купив меди на 1 руб. 60 коп., мог чеканить из нея 100 рублей мелкими медными деньгами (т. е. 98,4 % чистой прибыли)»[216].

Такой способ решения финансовых затруднений представлялся настолько эффективным, что за пять лет изготовили медяков на сумму в 20 миллионов рублей. Легкость получения неслыханных доходов не только понравилась государству, но и породила фальшивомонетчиков. Чеканка медяков стала распространенным ремеслом. Государство предпринимало жестокие меры наказания к «денежным ворам», как называли тех, кто подделывал деньги. До 1661 года фальшивомонетчикам заливали в горло расплавленный металл, потом стали прибегать к отсечению рук и ног. Одновременно в московской тюрьме в ожидании приговора могло сидеть около 400 человек. Но всех изловить все равно не могли.

Жажда легкой наживы толкала на преступление и лиц из ближайшего окружения, которые рассчитывали на свою безнаказанность. Тесть царя И. Д. Милославский не только «крышевал», используя современный сленг, крупных фальшивомонетчиков, но и приказал для себя изготовить 120 тысяч медных денег. Вскоре в денежный торговый водоворот стали вливаться и медные деньги, изготовленные за рубежом. Русские купцы вместо товара завозили медные деньги и получали на их сбыте от 200 до 400 процентов чистой прибыли.

Источники не дают нам сведений, сколько вращалось на рынке медных денег, изготовленных государством и частными русскими и заграничными дельцами. Но бесспорно, что их выходило запредельно много, и это неизбежно привело к падению их покупательной способности. В июне 1663 года царю Алексею Михайловичу представили таблицу, которая наглядно показала падение курса медяков: если в 1655 году медный рубль соответствовал рублю серебряному, то через восемь лет за один серебряный рубль требовалось выложить 15 медных. А после июня 1663 года, по свидетельству иностранцев, серебряный рубль стал стоить уже 50 медных.

Стремительному падению курса медных денег способствовало само правительство, которое постановило налоги принимать серебром, а оклады подданным выплачивать медными деньгами. Власть призывала население продавать свои товары за медные деньги и не сомневаться в их надежности, но такие указы только усиливали недоверие к ним и сеяли панику в народе. Подстегнули падение курса и сами фальшивомонетчики, лучше других знавшие цену медяков. Они спешили поместить медные деньги в более прочные ценности: строили себе каменные и деревянные дворы, покупали себе и женам дорогие платья, серебряные сосуды, а также запасались съестными припасами.

Конечно, все это повлекло рост цен на товары и продукты. «Таким путем лица, обладавшие большою свободною наличностью дешево доставшихся им капиталов, “не жалея денег”, набивали цену на дорогие товары, понижая этим самым покупную ценность медных денег. Медные деньги дешевели еще и потому, что серебро безвозвратно уходило за границу»[217]. Кризис особенно тяжело обрушился на крестьян, посадских и торговых людей. Крестьяне не могли продать в городе хлеб за серебро, необходимое им для уплаты податей. За медные деньги не продавали свои товары иностранцы. Цены на главные продукты питания выросли более чем в 20 раз.

Так ошибочная финансовая реформа создала обстановку, в которой вызрел социальный бунт. 25 июля 1662 года в один из дней в разных местах Москвы на столбах и воротах обнаружились приклеенные листы, в которых были названы виновные в людских несчастиях. Это – тесть царя Илья Данилович Милославский и его двоюродный брат Иван Андреевич, которых посчитали первыми «денежными ворами» и покровителями «денежных воров», окольничий Ф. М. Ртищев, признанный главным затейщиком медных денег, и разбогатевший на медных деньгах купец Василий Шорин, которого ненавидели еще и потому, что он собирал на посадах пятую деньгу, и другие представители элиты, всего восемь человек, проводивших денежную реформу.

По требованию мира листы читали на площадях по два-три раза. «Неведомо кем написанная грамота была в их руках неопровержимым доказательством того, о чем и раньше все думали. Скудость содержания грамоты восполнялась богатством предшествующих переживаний голода и народного бедствия, связанного с именами этих лиц»[218]. Поскольку царь в это время находился в своем любимом Коломенском, то толпа отправилась туда, вовлекая в свои ряды всех, кто встречался по пути. Так начинался мятеж, получивший название Медный бунт. Алексею Михайловичу пришлось прервать молитву, выйти из церкви и подойти к мятежникам, которые требовали выдать им «изменников». Тихим голосом царь увещевал пришедших вернуться в Москву, обещал учинить сыск, во всем разобраться. Разговор царя с подданными был необычным даже для того времени, когда государь еще не вознесся на олимп власти: бунтовщики, по словам очевидцев, держали царя за платье, за пуговицы, а он им обещания давал и слово свое обращением к Богу подтверждал. И совсем уже небывалое дело – царь якобы с одним из пришедших ударил по рукам.

На том и угомонилась толпа, начала возвращаться в Москву. Но ей навстречу двигалась новая масса разгоряченных людей, куда более агрессивных. И эта толпа переломила настроение уже замирившихся бунтовщиков, увлекла за собой и снова подступила с криками и требованиями к царю. Однако ситуация в Коломенском уже поменялась и потому, что «…когда вторично пришедшая толпа, по выражению официального сообщения, стала “невежливо бить челом”, Алексей Михайлович после того, как “стрельцы к нему на помощь в село пришли”, “закричал, отдав приказ тех людей бить и рубить до смерти и живых ловить”»[219]. Стрельцы загнали мятежников в реку, где утонуло более 100 человек, более семи тысяч были пойманы, над ними состоялась суровая расправа. Сто пятьдесят бунтовщиков повесили там же, рядом с Коломенским. Другим после разбирательства отсекали кому руки и ноги, кому пальцы, а кому раскаленным железом на лице ставили клеймо «буки», что значило ”бунтовщик”. Многих сослали в разные удаленные места, в том числе в Астрахань, в Сибирь… Сыск велся тщательно, следствие пыталось выяснить, кто написал те самые листы, которые взбунтовали Москву. Для этого сличили подписи у всех грамотных, проживавших или находившихся в городе, но авторов прокламаций найти не смогли.

Таким кровавым оказался результат непродуманной финансовой реформы. Через год после бунта царь издал указ, отменивший чеканку медных денег, что постепенно стабилизировало финансовую систему государства.

И совсем «вне очереди» возник конфликт между царем и патриархом, который вызвал церковный раскол и длительное время сотрясал православный мир. Поскольку церковь в Русском государстве всегда занимала значимое место, за православную веру русские люди сражались из века в век, воспринимая ее как духовную силу народа, то следует отдельно остановиться на причинах конфликта и его последствиях.

Это был сложный процесс, в котором духовные проблемы общества и церковного сословия переплелись с внутриполитическими и были отягощены новыми внешнеполитическими обстоятельствами. Начнем с того, что сложившаяся в России практика богослужения отличалась от греческих обрядов того времени, которые должны были являться образцом. Возведенный в 1652 году на патриарший престол Никон счел необходимым это несоответствие устранить, внеся изменения в церковные книги, некоторые обряды и заменив двуперстие, которым на Руси крестились со времен Владимира, на троеперстие. Царь Алексей Михайлович одобрял все эти инициативы патриарха Никона, так как стремился сблизиться с византийскими нормами, видя в этом необходимое условие утверждения формулы «Москва – третий Рим» и возможность укрепления верховенства Москвы в православном мире. Существовало еще одно обстоятельство, которое требовало приведения церковных обрядов к единообразию. Дело в том, что на присоединенной к России в 1654 году левобережной Украине церковные обряды были ближе к греческим и не совпадали с московскими. Понятно, что в едином Русском государстве, частью которого стала левобережная Украина, должны действовать единые правила как в светской, так и церковной жизни.

Церковная реформа вызвала сопротивление в обществе и церкви. Не принял изменения верующий люд, которому казалось, что патриарх подменил их настоящую веру на чужую. Раскол усугублялся тем, что Никон непримиримо относился к священникам, которые нарушали новые церковные правила. Патриарх вместо разъяснений и убеждений паствы стал действовать агрессивно, что выразилось в отлучении от церкви тех, кто не принял новшества.

Образовался кризис во взаимоотношениях патриарха со значительной частью священнослужителей и верующими, что привело к расколу церкви на сторонников патриарха – никонианцев и его противников – старообрядцев, которые подверглись жестоким репрессиям. Благие намерения патриарха и власти, точнее, практика их грубого осуществления со стороны Никона стали буквально катастрофой для православного мира России. Один из противников реформы протопоп Аввакум подвергся заточению в подвале московского монастыря, затем был выслан в Сибирь, потом в Пустозерск на Крайнем Севере, где заживо сожжен со своими единомышленниками. Еще одной именитой сторонницей «старой веры» стала боярыня Феодосия Морозова, которую тоже сослали и уморили голодом.

Русское государство не раз подвергалось угрозам внешним, приводившим даже к потере территорий, но никогда прежде не было разрыва духовной связи верующих. Теперь это случилось: «…московскому царству приходилось преодолевать один кризис за другим – восстание Разина, проблемы на Украине, война с Турцией, крестьянские волнения. Хотя и с большими трудностями, Москва с ними справлялась. Однако оставался неразрешенным, а по сути дела, углублялся конфликт внутри православия, который грозил и стабильности государства»[220].

Такой поворот никоновских реформ стал неожиданным для царя, который благоволил патриарху, оставлял вместо себя в Москве, когда выезжал на войну, называл его «особинным другом». Доброе отношение Алексея Михайловича к патриарху, похоже, вскружило голову Никону, который стал воспринимать себя даже не вровень с царем, а выше, считая священство выше царства. Желая образумить патриарха, не выражая открыто свое недовольство, Алексей Михайлович попытался мягко воздействовать на патриарха, побуждая его задуматься о своей роли и месте в государстве. Царь дважды не пришел в храм, когда службу вел Никон. Но Никон демонстративно пошел на обострение ситуации, снял с себя облачение патриарха в храме на виду у верующих и удалился в Ново-Иерусалимский монастырь в Подмосковье. Царь был крайне недоволен таким поведением Никона. В декабре 1666 года состоялось третье заключительное заседание Большого Московского собора, в котором приняли участие и вселенские патриархи, собор осудил неподобающее поведение Никона, он был лишен сана патриарха и рядовым монахом выслан в монастырь на Белоозеро.

Но если конфликт власти с патриархом завершился достаточно быстро, то в отдельных монастырях еще долго сопротивлялись новшествам патриарха Никона. Более длительным стало восстание, которое возникло в Соловецком монастыре в 1668 году и продолжалось по 1676 год. Этот монастырь занимал особое место в Русском государстве, так как служил своего рода северным военным форпостом в борьбе со шведами. В монастыре проживало примерно 500 монахов, многие из них владели оружием, могли стрелять из пушек, да и сам монастырь представлял из себя крепость. Конфликт между монастырем с одной стороны и церковью и государством с другой возник из-за нежелания монахов вести богослужение по новым книгам, введенным церковной реформой. Царь и патриарх были терпеливы, на отказ от использования присланных в 1657 году церковных книг из столицы не последовало никакой реакции. Лишь через 10 лет сторонники старого богослужения были преданы анафеме, а в монастырь был отправлен новый настоятель. Но монахи отказались принять его и изгнали из монастыря.

Центральная власть расценила этот демарш монастыря как бунт, и на Соловки в 1668 году были отправлены стрелецкие войска. Осада монастыря, который являлся неприступной крепостью, в том числе с артиллерийскими обстрелами, продолжалась долгие восемь лет. За это время бунт из церковного перерос в антигосударственный мятеж. В январе 1675 года восставшие монахи перестали молиться за царя, обозвав его иродом.

Неизвестно, как долго длилось бы это противостояние, но в январе 1676 года один из чернецов подсказал стрельцам, как можно пробраться в монастырь. Темной ночью восставшая обитель была взята. Разбирательство было недолгим: 28 наиболее активных мятежников казнили сразу. Источники сообщают, что расправу учинили суровую – монахов топили в прорубях, четвертовали, морозили во льду заживо и жгли огнем. Уцелели немногие, в старообрядческой литературе приводятся данные, что из 500 восставших монахов выжили только 14. Отметим, что не все монахи выступили против царя и патриарха, после захвата монастыря стрельцы отыскали в монастырской тюрьме противников восстания.

Церковная реформа и раскол являются крупным переворотом в духовной и общественной жизни. Позитивным ее влиянием стало развитие просвещения и общественной мысли в русском государстве.