Звуки гитары на станции старой…

Странник, не успевший взлететь,

Вдруг исчезает, окутанный паром,

В небо оставляя глядеть и петь – о чем?..

– Дмитрий Сергеевич, все хорошо? – спросила Даша Разумихина.

Вместе с Вихровым они вышли из школы, где провели целый вечер, планируя концерты в новом зале Шуховки – теперь уже органном.

С точки зрения городских властей, современная школа не могла быть просто школой. Она должна была зарабатывать. Вихров не имел ничего против: в новом комплексе, состоящем из четырех зданий почти в десять тысяч квадратных метров, с новыми инструментами открывались и новые возможности.

Но отреставрированный зал с органом, помимо помещения для сдачи экзаменов, вполне мог стать источником дополнительных доходов для Шуховки. Его можно было иногда сдавать в аренду, в нем можно было проводить концерты, на которые продавались бы билеты…

Понятно, что зал вместимостью в сто с небольшим человек дорого не сдашь и дорогие билеты в него не продашь. Но о сверхдоходах речь и не шла – цель была другая: показать Департаменту культуры, что школа не только тратит государственные деньги, но и умеет зарабатывать самостоятельно. Вихров даже придумал для концертной деятельности школы новый бренд: «ДОМ на Луговке». Правда, никому пока об этом не рассказывал.

Митя посмотрел на часы – они показывали без десяти одиннадцать вечера.

– Все нормально, Даш, спасибо тебе. Просто замот какой-то пошел – с утра это все…

Разумихина кивнула.

– Но идеи-то мы отличные набросали. Я прямо завтра Шульцу позвоню, спрошу, какие даты ему подойдут.

Вихров вытащил из кармана пачку сигарет.

– Так, вы курить? – спросила Даша. – Тогда я пошла, мне на метро.

– Давай, – отозвался Митя. – Подожди, или тебя подбросить?

– Не, я пройдусь! Все, пока, до завтра!

Даша махнула рукой и быстро зашагала в сторону станции метро «Арбатская».

Митя глянул ей вслед, еще немного покрутил пачку сигарет в руке, после чего сунул ее обратно в карман и, задрав голову, посмотрел на колонны и портик, высившиеся прямо над ним.

Вечерняя подсветка выхватывала из темноты элементы декора тщательно отреставрированного фасада школы, силуэт которого был знаком ему с детства.

Обычно Митя выходил из Шуховки затемно, но сегодня впервые была включена подсветка здания, и никогда до этого оно не выглядело настолько красивым.

Яркий свет и непривычно насыщенный цвет фасадной краски на фоне темного неба делали особняк похожим на рекламное фото из глянцевого журнала. Вместе с тем Митя вдруг в одно мгновение увидел всю его долгую и многослойную историю, будто он сам принял форму этого здания. Он словно стал един с этими стенами – помнил и чувствовал, что с ними происходило, что они пережили и какими стали теперь.

То ли вследствие своего «увеличения» в размерах, то ли от неожиданно нахлынувших образов, мелькающих и всплывающих в разных уголках сознания, то ли от всего вместе Вихров почувствовал какую-то внутреннюю вибрацию. Он буквально физически ощутил внутри этот нарастающий щемящий звук, который, диссонируя, как бы вбирал в себя сгустки Митиных мыслей, переживаний, воспоминаний, надежд, потерь – всего, с чем он жил двадцать пять лет, пока образ новой школы не превратился наконец в реальность.

Представлял ли Вихров в своих мечтах школу именно такой, какой она стала сейчас? Скорее нет. Сделать школу удобной и современной, конечно, было целью – и самой главной целью. Но как только он вроде бы к ней приближался, она отодвигалась, как линия горизонта. Достижение цели для Мити превратилось в бесконечную череду локальных, относительно коротких дистанций. В конце концов его главной работой стала концентрация внимания на этих отрезках: создание образа будущего промежуточного результата, прокручивание возможных траекторий движения к нему.

За прошедшие годы Митя втянулся в такой способ решения возникающих проблем, взяв этот подход из своего музыкального опыта. Как и все музыканты, Митя знал: чтобы исполнить музыкальное произведение, нужна практика за инструментом или дирижерским пультом. Но занимаясь музыкой с детства, Вихров понял, что этого мало – важно научиться создавать в своем воображении связанные с музыкой образы, тогда она станет «реальностью».

Он уже не помнил, когда эта техника стала для него привычной, но он мог запросто мысленно запустить у себя в голове звучание произведения, параллельно представляя явления природы или жанровые сценки, соответствующие характеру музыки, мимику, жесты, движения персонажей как отражение интонации или акцента в музыкальной фразе. Вместе с деталями его воображение реагировало на смысловые повороты и кульминационные точки звучащего произведения, рисовало его общее настроение, отдельные картины.

Этот же подход Вихров стал использовать и при решении задач по Шуховке. Тут тоже шла обязательная практическая работа: подготовка документов, писем, участие в совещаниях… И также все это сопровождалось работой воображения, мысленным запуском очередной ситуации с представлением ее развития, возможными поворотами, акцентами, созданием проекции картинок и событий с желаемым и нужным для школы результатом.

Как Вихрову не нужен был инструмент или оркестр для прокручивания в голове музыкального произведения, ему не нужны были письменный стол или компьютер для создания воображаемого пути к цели или образа решаемой задачи: Митя мог делать это где угодно – на прогулке в парке, сидя в самолете или поезде.

Но сейчас он об этом не думал – накрывший его внутренний гул, наверное, и был хранящимся в его памяти спрессованным собранием всех взятых вместе коротких и длинных отрезков-сюжетов, случившихся с Шуховкой.

Задрав голову, в темном небе над завитушками колонн особняка он увидел на самом верху макушку семиэтажки со светящейся стеклянной пирамидой, которая, если продолжить ее плоскости вниз до земли, как раз накрыла бы прозрачным острым колпаком все четыре здания школы, как стеклянный вход в Лувр.

Он смотрел на сияющую в огнях Шуховскую школу с великолепным, по-настоящему дворцовым убранством и самыми лучшими музыкальными инструментами в мире. Весь архив его памяти, связанный с Шуховкой, незаметно «распаковался» и вырвался на свободу, создавая бешено вращающийся и уходящий спиралью вверх вихрь, скорее даже похожий на смерч. Гул, оказывается, исходил из него. Словно пение огромной юлы, звуковой образ вращения ширился и превращался для Вихрова в невероятное наваждение, трансформируясь в головокружительное чувство свершения, воплощения мечты, ставшей явью.

Наверное, только в этот момент он окончательно осознал, что да, действительно, все состоялось, симфония сыграна – можно опустить дирижерскую палочку и повернуться к публике… Казалось бы, переполнявшее его чувство должно было вызвать ощущение огромного счастья, экстаз, взрыв шампанского! Но нет.

Митя с удивлением обнаружил, что не испытывает никакой радости – более того, в кульминационной точке этого сумасшедшего звука оказалась голая, щемящая тоска.

Все это насыщенное облако памяти вдруг побледнело и отошло на второй план, а на глаза Вихрова навернулись слезы: ведь еще лет десять назад все это могло и должно было воплотиться! Сколько упущенных возможностей по развитию школы, сколько времени ушло на доказательство очевидных вещей, сколько творческих проектов из-за этого не воплощено, сколько выпускников не поучились на этих замечательных инструментах, не выступили в этом органном зале…

Если бы в этот момент кто-то проходил мимо Вихрова, то ничего бы не заметил: внешне его переживания – как, впрочем, и всегда – никак не проявлялись. Засунув руки в карманы, он спокойно стоял напротив здания и смотрел на него. Возможно, это была одна из тех кульминаций в его жизни, которые музыканты называют тихой.

Митя медленно опустил голову. Он внезапно понял, что этим «звуком» нужно как-то поделиться, окончательно вытащить его из себя. Ему остро захотелось кому-то рассказать… Но о чем? О том, что он сейчас «увидел»? Об этом куске его жизни? О том, что он сделал и каким образом? О том, что испытывает в душе? Он не знал даже, как можно было бы озаглавить этот рассказ – да и можно ли найти ему название?

Случись в этот момент рядом хоть немного подходящий собеседник, Вихров, наверное, постарался бы объяснить, что спустя четверть века у него получилось осуществить задуманное – сохранить, возродить и расширить школу имени Шуховых. Оказалось, в том, что двадцать пять лет назад он стал директором Шуховки, был неведомый тогда смысл, открывшийся только сейчас.

Еще Митя рассказал бы, что в каждый класс в Шуховке ежедневно приходят люди, из года в год делающие все для того, чтобы их ученики продолжали оставаться гордостью страны – той самой, которая чуть не разрушила эту великую школу. И он знает об этом. Очень хорошо знает.

Наверное, Вихров немного рассказал бы и о том, сколько усилий предпринял, чтобы заставить страну передумать. Сказал бы, что благодарен и знает поименно всех, кто поддерживал его самого и его веру в то, что мечта однажды станет реальностью. Да и ему это дело тоже, мягко говоря, небезразлично. Поэтому, наверное, сидя на экзаменах, он записывал на листках не впечатления от игры учеников, а потребность школы в классах и музыкальных инструментах, рисовал будущие интерьеры и переходы между зданиями…

По привычке начав уже было думать, что еще можно было бы рассказать, он вдруг прервал размышления, решив, что, наверное, похож сейчас на ребенка, который оглядывается по сторонам, проверяя, видели ли взрослые, как хорошо у него получилось самостоятельно сделать какое-то серьезное дело.

Но взрослых рядом не оказалось.

Март, как всегда в Москве, до последнего не сдавал позиций, с неба накрапывал не то дождь, не то снег, на асфальте лежала легкая изморозь, и все же в воздухе уже вполне ощутимо пахло весной.

Митя взялся за ручку двери своей машины, так и не закурив. Не то чтобы бросил. Просто почему-то не захотелось.