Сегодня, где-то под утро, мне приснился ты.

Ты снишься мне нечасто. Редкий гость.

Ровно год назад я отправила тебе последнее письмо, и с тех пор случилось много такого, о чём прежние мы даже помыслить не могли. Но во сне об этом речи не шло.

Вообще, это был довольно странный сон, даже при условии, что все сны по определению странные. Там присутствовала моя мама, я почему-то должна была идти с ней или с тобой в музей и обязательно сделать выбор – втроём мы пойти не могли. Железная логика сновидения, где ты носил чужую фамилию и был моложе себя лет на двадцать. Смотрел на меня круглыми зелёными глазами, а я думала: может, это всё-таки не ты? Мы ведь не виделись ещё дольше, чем не писали друг другу, – в ноябре будет два года. Может, это твой сын, с которым я ни разу не встречалась?

«Надо бросить жребий», – непреклонно сказала мама во сне.

Тогда ты спросил меня: какой год был для тебя самым удачным, и я тут же сказала – 2015-й. Если бы ты спросил, какой был самым счастливым, я назвала бы другой, но 2015-й и вправду был вполне удачным.

«Какое это имеет отношение к музею?» – сердито спросила мама.

А я с ужасом поняла, что хочу остаться с тобой вдвоём, что хочу быть с тобой, пусть даже речь идёт всего лишь о коротком походе в музей. Что я очень хорошо, оказывается, тебя помню – и готова, получается, предать свою любимую маму (во сне это ощущалось именно как предательство) ради получасовой прогулки и какого-то времени в музее, где всё равно не увижу ни одной картины. Буду смотреть на них, а видеть тебя.

Наяву мы с тобой были вместе в двух музеях двух больших городов – в первый раз между нами ещё ничего не произошло, поэтому я видела и запоминала то, что обычно видят и запоминают в музеях. Помню кота Гончаровой, аппетитную обнажённую даму Кустодиева и – подарок, нежданная встреча! – портрет моего друга-художника, сделанный другим знакомым художником. Я сразу вспомнила, как приходила к моему другу в мастерскую каждый месяц, как он всегда ждал меня и говорил лукаво:

– Я за секунду до того, как вы скажете: «Мне пора», всегда знаю, что вы именно сейчас это скажете.

Когда мой друг-художник умер – а он был уже очень немолод, болел, и, в общем, все знали, что это вот-вот случится, – я поначалу ничего не почувствовала. Горе докатывается медленно, как волна, которую видишь, но ещё надеешься добраться до берега.

Мой друг был в нашем городе очень известным человеком, проводить его пришла целая толпа. Многие что-то говорили, многие плакали. Не только женщины, мужчины тоже плакали, превращаясь в маленьких мальчиков. Пришли и те, кому было просто интересно посмотреть, как город прощается с одним из своих героев.

Выстояв очередь, я увидела гроб, где лежало тело моего друга, – и это было как будто пустое пальто, упаковка, футляр, из которого выпорхнула душа. Тогда я поняла, что никогда больше не встречусь с ним, – и из меня тоже как будто улетела на минутку душа, но потом вернулась обратно. И я зарыдала, как рыдаю только во сне по тем, кто ушёл.

Мне было мучительно стыдно за то, что приходила так редко, что не оставалась подольше, что порой отключалась, не слушая его историй и эгоистично размышляя о своих делах.

После похорон мне тоже приснился выдающийся сон, из тех, что помнят годами, – там мой друг-художник был живым, весёлым и бежал вприпрыжку по солнечной поляне, где цвели чуть ли не все существующие в мире цветы. Он никогда таких не рисовал – пейзаж был как у Пластова. Может быть, у него там всё хорошо. Мне бы очень хотелось так думать.

А на выставке во втором музее, где мы с тобой были вместе, я не запомнила ровным счётом ничего, кроме лестниц, кафе и тайных углов. В одном из них я сказала: лучше бы тебе отпустить меня.

Так и вышло.

Я долго потом боялась возвращаться в тот музей, хотя прежде любила его, и в этом была отдельная обида, ведь когда ты делишься с тем, кого любишь, адресами, людьми, привычками, то совсем не думаешь о том, как управляться со всем этим после расставания. Даже станции метро вдруг становятся опасными, прикасаться к тому, что радовало раньше, оказывается болезненным – и ты начинаешь избегать ни в чём не повинных знакомых, ездишь с пересадками и не ходишь на выставки в любимый музей.

Но однажды я в него всё-таки пришла. Вспышками возвращалось ко мне прошлое. Вон в той камере хранения мы закрыли на ключ мою сумку и твою куртку: они были так близки друг другу, как мы сами никогда уже не будем. Вот здесь ты меня поцеловал. Наверное, в последний раз.

Я спускалась вниз, к выставке, ради которой и решилась наконец прийти, – но здесь висели не картины, а спрессованные до непереносимой интенсивности воспоминания. Картины, впрочем, висели тоже – и, заставив себя взглянуть на ту, что рядом, я вдруг почувствовала, что боль слабеет, отступает.

После этого я стала сознательно навещать все опасные адреса, каждый раз прощаясь с тобой снова, но прежде чем все они стали снова всего лишь музеями, квартирами и станциями метро, прошло немало времени. К тому же ты мерещился мне в первые, самые непереносимые месяцы буквально повсюду – я то и дело вздрагивала, узнавая тебя в незнакомцах, которым посчастливилось обладать твоим ростом, взглядом или голосом. И после каждой ошибки – не ты! – по спине пробегала отборная, крупная дрожь. Как после сильного испуга.

Сначала у нас были только ты и я, но с каждым новым днём за нами вырастали, как воины из зубов дракона, близкие люди и непреодолимые обстоятельства. Они тянули нас в стороны – и в итоге разорвали мне сердце.

И вот теперь этот сон, где мы идём с тобой в музей, – и я понимаю, что отдам за этот поход всё, что имею, и сопротивляться бессмысленно. Неразорванное сердце бьётся ровно, я приноравливаюсь к твоим шагам.

А потом, разумеется, просыпаюсь – и вижу за окном холодный и чистый мартовский Минск.

В том сне я, как полагалось, «горько плакал».