Если кого-то зовут Ким, то это, вероятнее всего, в честь Коммунистического интернационала молодёжи («Реально?» – переспросила Лю́ка). Во всяком случае, людям поколения Кима Борисовича Иванова, штатного экскурсовода картинной галереи города Т., такой вариант приходил в голову первым. Под настроение Ким иногда с этой версией соглашался, не спорил. Интернационал так интернационал. Коммунистический. На самом деле отец назвал его в честь героя любимой книги Киплинга, которую в советское время читали куда реже, чем «Маугли». Люка, впервые услышав имя своего начальника, залилась смехом – ой не могу, ой, Ким Кардашьян, простите, пожалуйста! Ким Ки Дук! Ким Бейсингер! Ким Чен Ын!
Иванов и бровью не повёл: в чём состоит единственный плюс зрелого возраста, так это в умении адекватно реагировать на неадекватные выходки. У самой-то Люки, кстати, что за имя? В паспортных данных он видел «Юлию».
– А, – махнула она рукой. – Долгая история.
Люка пришла в галерею той самой осенью, когда к ним поступила коллекция Левинзон. Они тогда все были ошарашены и самими этими работами, и их чудовищным состоянием. Русский авангард – Гончарова, Лисицкий, вроде бы настоящий Малевич, кто-то из группы «Маковец» – и несколько портретов XIX века: при взгляде на один из них у Кима защемило сердце. Так могла выглядеть «Госпожа В.», местонахождение которой оставалось неизвестным вот уже сто с лишним лет.
Картины были грязные, мятые, а «Госпожа В.» (если это она) ещё и прорвана у правого плеча. Всё это богатство много лет провалялось у Левинзон в старом платяном шкафу. Квартира, естественно, без всякой сигнализации.
– Странно, вроде бы культурная женщина была, – удивлялся директор галереи. Левинзон работала завлитом в областном театре, считалась сложной, «любила молодёжь», со значением сказала соседка, к которой Иванов приходил потом несколько раз, пытаясь выйти на след таинственной коллекции (интересовала его, конечно, в первую очередь «Госпожа В.»).
– Молодёжь? – переспросил наивный Ким.
– Молодые люди, – с нажимом сказала соседка. Никаких других любопытных фактов о Зинаиде Петровне Левинзон она не сообщила. Родственников у той не было, но завещание среди бумаг обнаружилось. Квартиру (в самом центре, на проспекте Энгельса) умершая оставляла некоему Ивану Александровичу Пахомову, 1996 года рождения, а коллекцию «из шкафа», как её и стали впоследствии называть, просила передать в картинную галерею.
С Пахомовым Ким тоже пытался выйти на связь, но безуспешно. Тот действовал через каких-то агентов, риелторов, довольно быстро продал квартиру – ищи его теперь свищи. Никаких сведений о том, как бесценные работы попали в её старый шкаф, Левинзон не оставила. Но Ким – опытный архивист, матёрый книжный червь – знал, что в прошлом веке случалось и не такое.
И всё-таки… Вдруг это и в самом деле «Госпожа В.»?
Люка, юный бакалавр факультета искусствоведения, осуждала Кима за предпочтение, которым он окружил прорванную картину с «душной тёткой» в ущерб другим полотнам.
– Авангард круче, – считала она. Директор галереи был с ней, в принципе, согласен, но выражал свои чувства более изысканно:
– Вы бы лучше, Ким Борисович, занялись Гончаровой! Через год выставку авангарда сделаем, из Перми кое-что привезём, у Екатеринбурга попросим…
Ким промолчал с большим трудом – директор демонстративно не вспоминал о том, что в галерее Иванов занимает ставку штатного экскурсовода и что его искусствоведческие штудии здесь никак не поддерживаются и не оплачиваются. Но поскольку у Кима не так давно вышла книга о творчестве художника К. и полдюжины статей о нём и его круге, директор считал, что кураторскую и научную работу в галерее Иванов должен вести для своего собственного удовольствия. Странная логика.
– У него вообще логики нет, – дёрнула плечом Люка. – Пойдёмте кофе пить?
Несмотря на свой юный возраст, она была законченной кофеманкой. Специально ходила в кофейню на углу – там на вывеске лисичка, а название нерусское, Иванов никак не мог его запомнить.
– Вот ты знаешь, как раньше обучали художников? – спросил Ким, когда они уже пили за столиком кофе (слегка кисловатый, на вкус Иванова), а Люка параллельно с этим писала что-то в своём телефоне, выглядывая из виртуального мира в реальный, как из норы, честное слово.
– А? Щас, подождите, мне тут надо подруге срочно ответить.
Ким ждал, разглядывая немолодую даму за соседним столиком: если посадить её в полупрофиль, тоже стала бы походить на госпожу В., какой он себе её сочинил.
Чем-то похоже на любовное помешательство – когда видишь желанное лицо повсюду, вздрагиваешь при малейшем сходстве, да вот только в случае с госпожой В. ни о каком сходстве и речи идти не могло. Ким понятия не имел, как выглядит портрет, которого никто и никогда не видел, – знал лишь, что он являл собой нечто исключительное даже для К., выдающегося портретиста. Так говорили современники, счастливцы, те, кто видел.
– Ну и чего там про художников? – Люка наконец вынырнула из своей норы и готова была внимать очередной истории, ради которых, подозревал Ким, она его компанию и терпела.
– Вот, – Ким нашёл нужную страничку в блокноте, над которым у Люки уже силы кончились издеваться («Делали бы заметки в телефоне, чего вы как из каменного века»). – «Фигура взрослого человека должна иметь в вышину восемь голов, а ребёнка – пять. У женщин расстояние от груди до пупка короче, чем у мужчины, на половину длины носа».
– Давайте измерим! – загорелась Люка, и Ким испугался, что она всерьёз. С ней вообще надо было держать ухо востро. – А чью половину носа берём за измерение, вашу или мою?
К счастью, перерыв на кофе (биопауза, по выражению Люки) завершился, пора было возвращаться в галерею. Как только они вошли, кассирша замахала руками:
– Ким Борисович, купили на четыре и на шесть. Две группы, одна с детьми.
Люка уже скрылась в их общем кабинете, забыв, вероятно, и про половину носа, и про самого Кима.
Гордостью картинной галереи – и одной из главных причин, по которой Ким здесь работал, – был мужской портрет кисти К., приобретённый по случаю каким-то местным коллекционером, да так и осевший в провинции, к неудовольствию крупных музеев. Выстраивая группу на входе и оценивая опытным взглядом, с кем из посетителей проблем не будет, а за кем лучше присматривать, экскурсовод каждый раз решал, идти к портрету сразу – или оставить напоследок. Решение зависело не только от состава группы, но и от настроения Иванова. Слишком уж он любил К., чтобы всякий раз говорить о его работе однажды и навсегда выбранными словами (что для экскурсовода не грех, а, напротив, профессионализм).
Группа «на четыре» выглядела прилично – две пары средних лет, замкнутая девочка-подросток, три школьника с училкой (олимпиадники, сразу вычислил Иванов) и чуть полноватая молодая женщина, не пожелавшая оставить шарф в гардеробе. Она так куталась в этот шарф, будто мёрзла, – странно, ведь в галерее топили даже чересчур усердно для нынешнего тёплого марта. Картинам жара не на пользу, подумал Ким, произнося обычные свои приветственные слова. Женщина с шарфом заняла место поближе к экскурсоводу и так поедала его глазами, что он поморщился: любил держать дистанцию.
– Тебе надо быть ближе к людям, – считала жена Марина. Они жили вместе уже слишком долго для того, чтобы пытаться друг друга перевоспитывать, но временами Марина позволяла себе высказаться начистоту.
Ким же – не сосчитать сколько лет – точно знал, что жена его на самом деле никогда не слушает и не слышит, а просто кивает в ответ, как механическая обезьянка из девятого зала (её заводили очень редко, в основном в Ночь музеев). Звуки, что он произносил, были для жены неким шумовым фоном, на который можно не реагировать. Поэтому он так удивился, когда Марина вдруг откликнулась на рассказ о порванном портрете из коллекции Левинзон:
– А почему ты считаешь, что это именно госпожа В.? Сам же говорил, что не сохранилось даже точного описания!
Описания работы действительно не было. У Стасова, ещё у пары критиков встречались восторженные отзывы, – но К. в тот год вместе с «Госпожой В.» выставил свой самый знаменитый портрет, нынешнюю гордость Третьяковки. Ему-то и достались слава и хула (хулы было поначалу больше – и здесь ничего нового, критики всегда слепы), а «Госпожу В.» мимоходом окрестили «может быть, лучшей работой мастера». С выставки её тут же приобрели – не Третьяков, работа была не в его вкусе. Покупатель неизвестен. Ни в дневниках, ни в письмах К. не удалось найти даже намёка на фамилию и происхождение владельца или хотя бы узнать сумму, за которую её купили.
У Иванова сердце начинало болеть, когда он представлял себе, что «Госпожа В.» могла быть уничтожена во время какой-нибудь бомбёжки (мало их, что ли, было), застрять в провинциальном музее неизвестного европейского (а может, американского) городка или висеть на стене даже не коллекционера, но самого обыкновенного человека, не подозревающего о том, что угрюмый русский экскурсовод Ким Иванов отыскивает эту даму столько лет… «Неизвестная кисти неизвестного».
Но ведь нашёл же один его коллега испачканного свечным салом Шагала в сарае какой-то деревни под Псковом?
Это Марина уже, конечно, не слушала: ей надо было готовиться к завтрашней лекции, проверить уроки у ребёнка, надо было сделать, между прочим, ужин – экскурсоводы, вы удивитесь, тоже едят. Иванов мог бы ходить за женой по квартире и бубнить дальше, но вместо этого разложил на столике, втиснутом между тахтой и окном в большой комнате, свои записи, вытащил с книжной полки монографию о К. и два тома его переписки с Третьяковым, Савицким, Васильевым, Репиным.
Итак, что мы знаем о «Госпоже В.»?
Датирована 1883 годом, представляет собой поколенный женский портрет молодой красавицы в тёмном платье, оживлённом белым воротничком.
Под такое, с позволения сказать, «описание» подойдёт половина портретов того же К.! Не говоря о прочих художниках.
Поиски «от имени» тоже дали немного – фамилий, начинавшихся с буквы В, в Российской империи пруд пруди. Могла быть Викторовой, Вознесенской, Вяземской, даже какой-нибудь Вогау. Поди проверь.
Госпожа Венера.
Местонахождение неизвестно.
Но что, если все эти годы она мирно лежала в шкафу Левинзон, между Гончаровой и кем-то из группы «Маковец»?..
Экскурсанты предсказуемо разбрелись по залам, олимпиадники под руководством училки заполняли какие-то таблички, временами спрашивая совета у Кима. Супружеские (наверное, всё-таки супружеские!) пары по очереди фотографировались на фоне светящейся обнажённой Пластова, и только девочка-подросток да женщина с шарфом преданно, как собаки, шли нога в ногу с Кимом.
– Перед вами главная гордость нашего музея – «Портрет Алексея Д.» кисти знаменитого художника К. Обратите внимание на тревожный взгляд этого молодого человека и особенно на его руки. К. всегда уделял внимание изображению рук – иногда с их помощью ему удавалось передать истинное настроение модели, её характер, сущность. Руки проговариваются чаще, чем глаза. – Ким улыбнулся, заметив, как девочка-подросток вытянула рукава своей кофты (кажется, это теперь зовётся ужасным словом «худи») так, чтобы спрятать ладони.
– А чего он тревожится? – глухо спросила девочка. – Революция, что ли, уже?
«Ей бы с Люкой поговорить, – подумал Ким, – нашли бы общий язык».
– Мы не так много знаем про героя этой картины, но, судя по времени написания, – это тысяча восемьсот семьдесят третий год, – пока что беспокоила его не революция. Может, он был безответно влюблён. Может, получил печальное известие о том, что батюшка лишил его наследства. Да мало ли в жизни поводов для тревоги?
– Это да, – сказала девочка и тяжело вздохнула. – А почему он главная гордость музея? Те вроде бы поярче будут, – она показала пальцем на сияющие пейзажи Жуковского.
– Пейзажи Жуковского великолепны, у вас отличный вкус. Но в провинциальных музеях не так много атрибутированных работ К., – Ким тут же осёкся, стал говорить по-человечески, тем более что его растрогал искренний интерес девчонки. – Это очень редкая работа, и нам повезло, что у нас её не забрали.
– А если передумают и заберут? – заволновалась девочка и, позабыв, что надо прятать руки, прижала их к еле наметившейся груди.
– А мы не отдадим, – усмехнулся Ким.
– Ну ладно. – Девочка сделала наконец шаг в сторону от Кима, чтобы осмыслить его слова в одиночестве («У меня отличный вкус!»), и в этот самый момент подала голос женщина в шарфе:
– Вы же, если я ничего не путаю, тот самый Иванов, который написал книгу о К.?
Она вытащила из сумки довольно пожамканный (страницы – волнами, как будто в ванной читали) экземпляр монографии.
– Я пришла поговорить именно с вами, – сказала женщина. – Меня зовут Лидия. Как супругу К., – она приосанилась.
– Имя не вашего поколения, – заметил Ким. Лидия пожала плечами, снова убрала книгу в сумку и вцепилась в свой шарф.
Экскурсия закончилась традиционной благодарностью за то, что пришли, и высказанной надеждой «увидеть вас снова». Хорошего дня Ким желать своей группе не стал, хотя директор галереи настаивал, что это нужно говорить непременно. Попахивал этот «хороший день» каким-то гастрономом.
Девочка-подросток, разрумянившись под конец и став почти хорошенькой, подчёркнуто сказала Иванову «до свидания».
– Вы ей понравились, – заметила Лидия. – Хорошо ладите с детьми.
– Наоборот. Я даже с собственным сыном не слишком умело общаюсь.
– Ну не знаю. Я вот увидела другое.
Кокетничает эта Лидия с ним, что ли? Ким мельком глянул на себя в зеркало, висевшее у гардероба для посетителей, и тут же отогнал эту мысль.
– Пойдёмте в кабинет, там поговорим, если не возражаете.
Лидия не возражала, пошагала следом за экскурсоводом мимо охранника («Это со мной») в кабинет, где сидела Люка. Черт, Люка! Он совершенно о ней забыл. А ещё ведь группа «на шесть». Хорошо бы Лидия умела излагать свои мысли кратко.
Он открыл дверь в кабинет, Люка, разумеется, снова торчала в телефоне, как в норе, но Лидию краем глаза отразила.
– Здрасьте. Ким Борисович, вы не против, если я сегодня пораньше уйду? Бабушка просит к ней заехать, плохо себя чувствует…
О Люкиной бабушке Иванов слышал впервые в жизни, но она вполне имела право на существование, а сейчас пришлась особенно кстати – Лидия явно стушевалась, увидев юную сотрудницу галереи. «Может, правда что серьёзное. Может, нашла в монографии какую-то ошибку. А если у неё есть сведения о коллекции Левинзон?! Так, – Ким остановил себя голосом жены, – куда опять помчался-то?»
Стараясь выглядеть суровым – скорее для Лидии, потому что Люка на такое не велась, – спросил:
– А ты на завтра всё подготовила? Помнишь про эксперта?
– Всё готово, Ким Борисович, вот.
Люка сунула ему какие-то бумажки, проглядывать которые не было времени.
– Ладно, иди. Привет бабушке.
Люка вмиг, как мышка из сказки хвостиком, смахнула со стола свои вещи – и, буркнув что-то неопределённо-прощальное, закрыла за собой дверь.
Лидия разглядывала кабинет. Первый этаж, окна так низко, что случайные прохожие (особенно нетрезвые) по первости часто пугали Иванова, особенно если начинали стучать в стекло и кричать:
– Мужик, где тут вход?
Он-то к этому уже привык, даже выработал универсальный жест, показывающий сразу и вход, и отношение к вопрошавшим.
– Не беспокоят вас с улицы? – Лидия как будто читала его мысли. Шарф свой она, к счастью, наконец-то сняла и бросила на пустой стул. Под шарфом скрывалась простая белая рубашка, на шее – красные пятна от волнения или от жары. Никаких украшений. Нос у посетительницы слегка кривоватый, но её это не портило.
– Иногда бывает. Садитесь, Лидия. У меня следующая экскурсия через пятнадцать минут, так что…
– Да! – она как будто опомнилась, встряхнула волосами, закопошилась в сумке и снова вытащила монографию, а следом – второй том переписки К.
Иванов поднял бровь.
– Вы не думайте, я не искусствовед, не специалист. Просто очень люблю портреты К., и когда вышла ваша книга, я была на презентации в «Книжном мире». Вот, смотрите, вы мне подписали:
«Уважаемой Лидии с пожеланием приятного чтения!»
Ну подписал, и что теперь? Он много тогда книг подписал, издатель руки потирал от радости: сейчас даже десять экземпляров продашь – хорошо, а у них в первый же день ушло чуть ли не сорок. Притом что книга недешёвая – там ведь иллюстрации, ради которых редакторам и самому Иванову пришлось побегать-потрудиться: у каждой картинки, как не устаёт нам напоминать интернет, есть свой правообладатель.
– Ой, ну вы не обязаны меня помнить, – улыбнулась Лидия. – Сейчас вы решите, что я какая-то городская сумасшедшая. Кстати, вы вполне можете именно так и подумать, потому что я, кажется, сделала открытие по поводу одного портрета К.
– Одного портрета?.. – Реальность вокруг Иванова поплыла, и он резко дёрнул головой, чтобы прийти в себя.
– «Портрета госпожи В.». Насколько я поняла из вашей книги, – Лидия быстро нашла нужную страницу, отмеченную липкой закладкой, – вы не теряете надежды его когда-нибудь отыскать.
Она взяла паузу и, если бы действие происходило не в художественной галерее, а на театральной сцене, непременно «сверкнула бы глазами».
– Вы нашли портрет? – охрипшим голосом спросил Ким. Полцарства за сигарету, хотя бросил год назад.
– Нет, – улыбнулась Лидия. – Но я почти уверена в том, что он был уничтожен. А уничтожили его из-за того, кто там был изображён!
– Кто?
Именно теперь, ни раньше, ни позже, заверещал рабочий номер.
– Ким Борисович, пришли на шесть. Поднимайтесь!
Лидия без труда поспевала за Ивановым, полнота совершенно не мешала ей быстро ходить и говорить.
– Я пришла к этому выводу, просто внимательно прочитав переписку К. за семьдесят третий – семьдесят седьмой годы. Но если я сразу назову вам имя, вы меня даже дослушивать не станете! Я должна всё по порядку объяснить! С цитатами!
«Ненормальная», – понял, успокоившись, Иванов. Группа сдавала вещи в гардероб, один экскурсант уже фотографировал парадную лестницу.
Действительно, думал гид, приветствуя гостей, городская сумасшедшая. Но он её всё-таки выслушает. Работа такая. Одна, но пламенная страсть.
– Завтра у меня выходной, – сказал он Лидии. – Тут рядом есть кофейня с лисичкой на вывеске. Приходите к двенадцати.
Он провёл шестичасовую группу на автопилоте, отвечал на вопросы невпопад и, скорее всего, заслужил критический отзыв в «Книге жалоб и предложений». А вернувшись в кабинет, обнаружил на стуле забытый шарф: он лежал там, похожий на птичье гнездо. Ким поднёс мягкую ткань к носу и чихнул, хотя никакими духами от шарфа даже не пахло.
В дальнем шкафу кабинета, где давно не мешало бы навести порядок, несколько месяцев валялся чёрный пластиковый пакет, украшенный надписью «50 кг». Шарф, конечно, столько не весил, но ничего другого Ким не нашёл.
– Вещи выносим? – прокомментировала Люка, наблюдая, как начальник пытается придать пакету приличный вид. – Вы же отдыхаете сегодня, или я что-то перепутала?
Когда Люка не сидела в норе телефона, то проявляла редкостную наблюдательность.
– У меня тут встреча, рядом, – сказал Иванов. – А тебе разве не пора эксперта встречать?
– Блин! – Люка вскочила с места и, чуть не сбив с ног Кима, выбежала из кабинета.
Эксперт прилетел специально из Питера для оценки коллекции Левинзон. Экспертка, если придерживаться нынешних этически-грамматических правил. Ким надеялся, что отделается от Лидии по-быстрому и успеет вернуться в галерею до того, как дело дойдёт до «Госпожи В.», – хотя, честно сказать, ему и без всякой экспертки было ясно, что портрет написан К. Никто не умел больше так «схватывать» лицо, обнажая в нём то, чего модель не желала показывать, что и составляло сущность портретируемой личности. Как говорил Сарьян, ещё один любимец Иванова, главное для художника – уловить тот момент в человеке, «когда он становится самим собой, когда раскрывается его существо. У каждого… есть неповторимые движения, присущие только ему уже с детства. Модель бессознательно принимает все меры, чтобы не дать заглянуть в свою истинную сущность, и задача художника – “перехитрить” её».
В любом случае у них с эксперткой на завтра назначена встреча – успеют обсудить. Никуда «Госпожа В.» от Кима не денется.
С утра похолодало.
Неопределённо кивнув кассиру («Забыли чего-то?»), Иванов вышел из музея и похрустел по лужам, покрытым тонким ледком, в сторону кофейни. Там обычно было людно, парочки миловались над взятым вскладчину чайником, пенсионерки делили «десертик» на троих, а все места рядом с розетками были прочно заняты деловитого вида девушками – все чем-то похожи на Люку.
Сегодня «Лисичка» почти что пустовала, трое студентов у окна не в счёт, так что можно было выбрать любое место. И Ким – он был консерватор – уже двинулся в сторону «своего» столика в глубине зала, как вдруг услышал за спиной:
– А может, у окна лучше сядем? Здрасьте.
Лидия была в сером пальто с поднятым воротником.
– Вот. Вы забыли.
– Ой, спасибо! Как мило, что вы принесли мой шарф. Мне его мама связала, я им очень дорожу.
Ким помог Лидии снять пальто, потом заказал у официантки две чашки кофе, один с молоком («Вам обычное или альтернативное?»).
– Сколько у нас времени? – спросила Лидия, раскладывая на столике книги, как примерная ученица.
– Не знаю. Час?
– Попытаюсь уложиться. В общем, Ким Борисович, начать надо с того, что, если бы не ваша монография, я бы ни за что не догадалась о том, что К. был латентным гомосексуалом.
– Ваш кофе, пожалуйста!
– Что за глупости! – рассмеялся Иванов, но кофе всё-таки расплескал. – К. был очень счастливо женат. Он всю жизнь свою положил на благополучие жены и детей.
– А кому это мешает? Я же сказала, «латентным».
Лидия открыла нужную страницу в монографии.
– Вот вы приводите его рассуждения о Венере Милосской из письма семьдесят третьего года: «…только красота, и ничего больше, да ещё женская красота, а ведь у меня относительно этого кровь рыбья».
Она выделила голосом слова «женская» и «рыбья» так, что они как будто повисли над столиком.
– Да, но в том же самом письме он говорил о Венере совершенно другое!
Ким схватил первый том переписки и почти сразу отыскал нужную цитату:
«Всякий раз, как образ её встанет передо мной, я начинаю опять юношески верить в счастливый исход судьбы человечества».
Лидия улыбнулась ему, как ребёнку, который сморозил глупость:
– Ну это же очевидно, он разводит в стороны гениальное произведение искусства и собственно женскую красоту, я бы даже сказала, наготу.
Ещё одно слово повисло над столиком.
– Он как бы сам себе удивляется, что способен так реагировать на Венеру, – ведь при его предпочтениях это как минимум странно.
– Вас послушать, так его предпочтения не были ни для кого секретом! Но он нигде об этом не проговорился, ни разу!
Иванов чуть ли не кричал на Лидию, а сам в это время начал вдруг припоминать, что, действительно, был в одном из поздних, чуть ли не последних писем К., которое тот отправил в Крым умирающему В., довольно необычный пассаж. Кима тогда что-то покоробило, показалось странным, даже очень странным, но он не заострил на этом внимание просто потому, что интересовало его тогда творчество позднего периода – «Госпожа В.», «Девушка с зонтом» и так далее.
Лидия кивала, читая лицо Кима так же легко, как его монографию.
– Помните последнее письмо к В.?
Она забрала у него книгу.
– Вот это. Отправлено в сентябре семьдесят третьего года из Тверской губернии, через месяц после рождения сына. В. тогда был уже при смерти, на письма отвечать не мог и просьбу К. уничтожить письмо не исполнил. Не исполнили её и наследники, поэтому письмо попало в архивы, а затем и в книгу.
Лидия откашлялась, готовясь к выразительному чтению.
Чем больше я думаю о нашем сближении, о странности наших встреч, об их краткосрочности, о силе впечатления, мною испытываемой, и, наконец, о глубокой черте, которую Вы успели провести в моей жизни, тем больше я удивляюсь и тем меньше я могу говорить об этом. Прошу Вас, добрый мой, дорогой, это письмо, по его прочтении, – уничтожить, сжечь. Странное желание и странная просьба, но, мне кажется, Вы угадаете истинную причину и смысл. Беда небольшая, если бы и не догадались, но есть вещи, есть чувства, есть состояния, которые могут быть и должны быть известны и понятны только тем, кому они дороги, и потому сожгите. Вам я всё могу сказать, не унижая ни себя, ни Вас. Мы недаром встретились с Вами… и что это я говорю – я, седой и взрослый человек, отец семейства и счастливый в семье, предаюсь такой чувствительности. Но всё равно. Вы живое доказательство моей мысли, что за личной жизнью человека, как бы она ни была счастлива, начинается необозримое, безбрежное пространство жизни общечеловеческой в её идее, и что там есть интересы, способные волновать сердце, кроме семейных радостей и печалей, печалями и радостями, гораздо более глубокими, нежели обыкновенно думают. Вы, вероятно, легко допустите, что я, несмотря на моё личное счастье, какое дай бог всякому, остаюсь в то же время как будто чем-то подавлен, чем-то озабочен и как будто несчастлив. Вы представляете для меня частичку этого необозримого пространства, на Вас отдыхал мой мозг, когда я мысленно вырывался за черту личной жизни; в Вашем уме, в Вашем сердце, в Вашем таланте я видел присутствие пафоса высокого поэта и, несмотря на молодость, встречался с зачатками правильного решения всех или по крайней мере многих вопросов общечеловеческого интереса. Как мне выразить печаль свою о судьбе наших жизней, и чего бы я не дал, чтобы быть всемогущим? Какое глупое слово и как часто человек принуждён его употреблять!
Добрый мой, Вы видите, Вы знаете, я не могу писать так, как Вы хотите и как хочу я. Никаких других слов, кроме боли и стонов, я не могу издавать в настоящую минуту, а минута продолжительна, я не могу написать, не могу коснуться ни одного события, ни одной мысли посторонней, не связанной с Вашим состоянием, и до тех пор, пока я не узнаю достоверно, что с Вами, в каком положении Ваше здоровье, до тех пор не ждите от меня других писем. Их нет у меня, как нет их и у Вас; мы оба страдаем, не одинаково, конечно, но результаты одинаковы, я глубоко несчастлив.
– Это признание в глубокой привязанности, в дружбе, в восхищении талантом, в страхе потерять дорогую душу! – крикнул Иванов, напугав официантку, выбравшую самый неподходящий момент для того, чтобы унести со стола пустую чашку Кима (Лидия к своей альтернативе так и не притронулась). Девушка тут же дала задний ход, а Ким попытался взять себя в руки, вот только они изрядно тряслись и взять в них хоть что-нибудь представлялось затруднительным. – Неужели так необходимо мерить всё нормами, я не знаю, нашего гадкого времени? Вы разве не замечали, что во всех своих письмах К. держал этот ласковый тон? Люди тогда вообще относились друг к другу не так потребительски, как теперь, они проявляли в письмах свои чувства, а тут речь идёт об умирающем, по сути, мальчике В., который не успел сделать даже десятой части того, на что ему хватило бы таланта! Вы видели его пейзажи вживую? Они прекрасны! Да он Шишкина заткнул бы за пояс, если бы антибиотики изобрели чуть раньше… Двадцать три года – и полная беспомощность, бедность, мучения. Вы знаете, что К. выплатил после смерти В. все его долги, хотя сам перебивался с хлеба на квас?
Лидия сложила руки на груди, как будто защищаясь.
– Конечно знаю. Я уверена, что К. питал к нему искренние чувства, что это была настоящая, подлинная любовь, но он даже сам себе не мог в этом признаться. Он слыл таким открытым для всех, а был на самом деле стопроцентный интроверт – и вот, я выписала ещё немного об этом, слушайте:
«Пророк в настоящее время есть – помешанный».
«Ведь странные люди – покажи тем, что у тебя там в сердце, и ведь не нужно им совсем, а так, дай потрогать руками».
И вот это:
«…сердце у художника всегда женское».
– Ну, знаете ли! – Иванов развёл руками, едва не задев при этом злополучную официантку, предпринявшую вторую попытку навести порядок на их столике. – Это уж совсем ни в какие ворота. Да я на каждую вашу цитату найду десяток опровержений из его же писем. Сердце женское, видите ли. При чём здесь это вообще? Он здесь о чувствительности творца говорит, Лидия. А не о том, что его влекло к В. физически.
Собеседница упрямо шелестела монографией, отыскивая нужную иллюстрацию.
– Хорош собой, правда?
Она положила перед ним книгу, раскрытую на портрете В., сделанном ещё в Петербурге.
– Вас не переубедить, – понял наконец Иванов. Гнев всё ещё бурлил в нём так громко, что заглушал кофеварку, но сам он начал понемногу успокаиваться. – Но ладно, допустим, примем вашу тошнотворную гипотезу за имеющую право на существование.
– Тошнотворную? – с усмешкой перебила его Лидия. – Вы что, гомофоб?
– Нет! – Ким взвился с новой силой. – Просто мне всегда неприятны были биографы, которые в первую очередь волновались о том, кто с кем спал. А не кто что делал.
– А если здесь кроется разгадка тайны, над которой вы бьётесь уже лет двадцать, Ким Борисович? Тогда как?
– Я уже сказал, давайте примем вашу… странную гипотезу. Что дальше? Какое она имеет отношение к «Госпоже В.»?
Лидия торжествующе улыбнулась и неторопливо отпила глоток ледяного, скорее всего, кофе.
– Я пришла к выводу, что К. изобразил своего давно умершего возлюбленного в виде прелестной молодой женщины.
– А вот и Ким Борисыч! – от дверей кафе ему энергично махала румяная Люка. – Я же вам сразу сказала, Татьяна Петровна, мы его здесь найдём.
– Загадочный Ким Борисович! – эксперт протягивала Иванову руку, окидывая профессионально цепким взглядом всю экспозицию целиком: включая Лидию, пролитый кофе и разложенные на столе книги.
– Вы готовы заказать? – вмешалась официантка, подуставшая, честно сказать, от этой странной парочки и обрадованная появлением новых гостей.
– Какой-нибудь чёрный чай без глупостей, – сказала Татьяна Петровна, не сводя глаз с Иванова. – А вы, Люка, что будете?
– Мне можно с глупостями. Мёд-малина, например. А почему вы называете Ким Борисыча загадочным? – По мнению Люки, загадочности в начальнике было ни на грош.
– Ну как же, – Татьяна Петровна уселась рядом с Лидией, которая поспешно и бессмысленно пыталась спрятать книги в сумку. – Один из лучших специалистов по творчеству К., который почему-то избегает профессионального сообщества. Мы вас звали в прошлом году на конференцию, помню, что лично вам звонила и писала.
– Я помню, Татьяна Петровна, я же вам ответил, что не могу приехать по личным причинам. – Ким заёрзал, не желая оправдываться. – Да и какой я специалист! Провинциальный экскурсовод.
– Но книга у вас получилась потрясающая. Великолепная. Дайте-ка, – она жестом показала Лидии, которую никто так и не представил, чтобы та достала из сумки монографию. – Вот. Даже предисловия приличного никто не написал. А я бы с удовольствием взяла это на себя. И выпустить можно было бы в Питере. Или в Москве. И не двести экземпляров.
– Сейчас даже двести продать – проблема, – заметил Ким. – Познакомьтесь, кстати, это Лидия…
– Никитина, – поспешно сказала Лидия.
– Лидия Никитина. Тоже интересуется творчеством К.
– Да что вы? – без тени интереса отозвалась Татьяна Петровна.
Прибыл чай в двух чайниках, его разлили по чашкам. От них шёл пар, и Киму казалось, что точно такой же видимый пар исходит от его собственной головы, где с диким скрежетом сходились давно разъединённые ржавые детали целой картины, – сходились, чтобы встать на место как влитые.
– Вообще я хотела с вами завтра отдельно переговорить, я в Т. до воскресенья. Но, Ким Борисович, даже после беглого знакомства с коллекцией – поздравляю, кстати, вашу галерею с этой поразительной удачей, и ещё поздравлю сегодня вечером директора, мы ужинаем вместе, вы ведь присоединитесь? Так вот, даже после беглого знакомства с портретом неизвестной женщины, который вас, насколько я поняла, особенно заинтересовал, голову даю на отсечение, что это К.
Здесь Татьяна Петровна действительно склонила свою шею над чашкой так, будто бы ждала палача, – но при этом всего лишь сделала глоток.
– Может быть, десертик? – встряла официантка.
– У нас обед по расписанию через час, – сказала Люка. – Лучше принесите счёт.
– Я сама за себя заплачу, – вскинулась Лидия и явно удивилась, что никто не поспешил её отговаривать. Плохо знала музейных работников…
Но как, каким образом Лидия догадалась о том, чего не смог увидеть Ким? У неё нет никакого опыта, она даже не видела портрет из коллекции Левинзон.
Иванова потряхивало не от кофе (от кофе, возможно, тоже), а от желания немедленно сравнить репродукцию портрета молодого В. с таинственной красавицей в продранном на плече платье.
– Ещё один К.? – заинтересовалась Лидия. – А, это вы про коллекцию из шкафа? Когда её покажут публике?
– Не скоро, милая, не скоро, – сказала Татьяна Петровна, с одобрением наблюдая за тем, как Ким достаёт из кармана бумажник. Цены в «Лисичке» были вполне себе столичными. – Нужно как минимум два заключения эксперта, но моё уже, считай, готово. Это стопроцентный К., и к бабке не ходи.
Она улыбнулась собственному каламбуру («бабкой» за глаза называли другого «штатного» специалиста по творчеству К., очень толковую, опытную и уже очень немолодую женщину).
– Вторым экспертом мог бы стать Ким Борисыч, – заявила Люка.
– Вот здесь как раз могут возникнуть нюансы, – грустно сказала Татьяна Петровна. – Хотя мы всё это обсудим, времени у нас достаточно. В любом случае конкретно эта работа нуждается в реставрации, и реставрацию вам, скорее всего, предложат провести в Петербурге.
Ким вспомнил вчерашнюю девочку-подростка и её испуганное «А если всё-таки заберут?».
– Широкой публике, – Татьяна Петровна указала при этом на Лидию, – коллекцию представят не раньше, чем через пару лет. Там есть и другие вопросы по атрибуциям, провенансу…
– А можно мне увидеть хотя бы фото этой картины? – настаивала Лидия. – Просто я, кажется, сделала одно невольное открытие – и если оно подтвердится, отечественное искусствоведение обогатится новыми знаниями о творчестве К. О его взглядах и личности.
Татьяна Петровна развернулась к Лидии полностью. Профиль у неё был совершенно птичий – может клюнуть, а может и чирикнуть.
– Невольное открытие? Интересно. И в чём же оно заключается?
– Сначала покажите мне, пожалуйста, картину.
Люка достала из кармана свой знаменитый смартфон-нору – и быстро отыскала в галерее нужное фото.
Лидия, глядя на него, вся пошла красными пятнами. «Выйти по красному зверю», – вспомнил вдруг некстати Ким фразу из переписки К., где речь шла об охоте.
– Неужели вы ничего не замечаете? – громко спросила она. – Вы эксперты или кто?
Татьяна Петровна впилась взглядом в Люкин телефон, явно ничего не понимая, а Ким закрыл глаза.
– Ну как же, – смеялась Лидия. – Хорошо, дам вам подсказку.
Она снова открыла монографию Кима на вклейке с иллюстрациями.
– Сравните.
Татьяна Петровна охнула:
– Господи! Но как это может быть?
«Страшно созреть до той высоты, на которой остаёшься одинок» – эти слова К. адресовал одному из своих постоянных корреспондентов, и они врезались Иванову в память, как вреза́лось в неё, честно сказать, немногое.
Киму Борисовичу до подобной высоты не созреть, но таким одиноким, как сейчас, он никогда в жизни себя не чувствовал.
Рассказывать жене или сыну о том, что случилось в кофейне в тот день, а также о том, что произошло за ужином тем же вечером, он почему-то не решился. На ужин, конечно, была приглашена и Лидия Александровна, тут же обзаведшаяся отчеством и уважительным придерживанием за локоток от директора.
– Поразительно! Поразительно! – щебетала Татьяна Петровна, успевая, впрочем, отдавать должное жаркому из кролика.
(– Я пушистых не ем, – сказала Люка, когда ей предложили заказать то же самое, и ковыряла теперь вилкой в салате невозможно зелёного цвета.)
– Даже инициал В. совпадает: художник зашифровал в нём фамилию модели.
– Прогремим мы с этим открытием, – вслух мечтал директор галереи. – Вот я всегда говорил, что у Кима Борисовича есть научное чутьё! Ведь это вам принадлежала идея привлечь к исследованию Лидию Александровну?
Ким встрепенулся.
– Я здесь совершенно ни при чём, – честно сказал он. – Я, более того, считаю это так называемое открытие несколько надуманным. То есть я вначале, как вы все, поразился сходству. Но вообще у К. – если внимательно изучать его творчество – есть некий любимый тип лица, который можно встретить в разных работах.
– Так это же всего лишь подтверждает гипотезу Никитиной! – воскликнула Татьяна Петровна, выкладывая косточки кролика на тарелку так аккуратно, как будто это было только что обнаруженное золото Шлимана. – Влюблённость в В., которую он признаёт в письме, вдохновила его на все последующие собирательные образы – не обязательно мужские, но и женские!
– В любом случае нам ещё предстоит большая работа, – миролюбиво сказал директор, подзывая официанта («Принесите нам, пожалуйста, десертную карту»). – Не волнуйтесь, Ким Борисович, никто не будет выдавать её, что называется, на-гора.
– Уже, – подала голос Люка и подняла над столом телефон. – Одна из главных новостей. «Т-ским учёным сегодня удалось установить, что художник К., известный такими работами, как… обладал нетрадиционной ориентацией. В портрете госпожи В., местонахождение которого почти сто лет считалось неизвестным, он запечатлел черты своего возлюбленного, умершего молодым. Кто-то из детей К. угадал это сходство и попытался уничтожить портрет, но он таинственным образом уцелел – и попал в знаменитую коллекцию из шкафа Зинаиды Левинзон. Наш корреспондент будет следить за развитием событий».
– Кто это сделал? – грозно, но вместе с тем радостно спросил директор.
Все сидели опустив глаза в тарелки.
– Ладно, разберёмся. Любая известность – это прежде всего известность, так ведь?
– Но речь идёт о чести художника, человека! – простонал Ким. – Неужели только я один это понимаю?
– А с каких это пор быть геем бесчестно? – подбоченилась Татьяна Петровна. – Напротив, будем, так сказать, в струе.
– Здесь пахнет серьёзным грантом, – мечтательно, хоть и слегка невпопад сказал директор.
– Вы же учёный, – продолжала увещевать Кима экспертка. – Нужно уметь отринуть от себя сомнения и бесстрашно следовать по пути открытий!
Люка, не выдержав, фыркнула:
– Ким Борисыч всегда говорит про себя, что он «всего лишь экскурсовод».
– Никто ведь не предлагает именно вам вести это исследование, – сказал директор. – Тем более что честь открытия принадлежит Лидии Александровне.
Лидия молчала, как и в прошлый раз, дожидаясь, пока её кофе остынет до той температуры, чтобы пить его было невозможно.
Она ни слова не сказала Киму и Люке на прощание, зато с Татьяной Петровной и директором раскланялась как с самыми добрыми знакомыми.
На другой день Лидия с самого раннего утра торчала в галерее – так сказала Люка. Она встретила Кима у входа с пачкой сигарет в руке.
– Ты разве куришь?
– В грустную минутку, – сказала Люка. – Будете?
– Давай.
Они закурили, глядя, как смешивается в воздухе выпущенный дым.
– В общем, это действительно он. То есть она, – выдавила наконец Люка. – Ну, там просто без вариантов.
Ким и сам уже в этом теперь не сомневался, удивляясь, как раньше не замечал фантастического сходства между портретом молодого В. и госпожой из шкафа Левинзон. Тоже мне, эксперт. Ни глаз, ни памяти.
А может, он просто не позволял себе мыслить в этом направлении? Ким ведь и теперь не уверен, надо ли об этом рассказывать всему миру. Сто́ит ли большое научное открытие обнажения чувств, которых К. стыдился?
– Я знаю, что вы думаете, – сказала Люка. – Но все они давно уже умерли. А вы живой. Вам надо участвовать в работе, ведь эта Лидия, она какой-то металлургический факультет окончила, что она вообще понимает в нашем деле? Будете соавтором, плохо ли… Я слышала сегодня от экспертки, что есть такая тема. Ну, Ким Борисыч, чего вы, в самом деле?..
Люка смотрела на него почти что с мольбой, как та девочка-подросток на экскурсии.
– Ты бы мне объяснила всё-таки, почему тебя зовут Люкой, если ты по паспорту Юлия, – мягко сказал Ким.
– Разговор переводите, – отозвалась Люка. – Ну, как знаете. А про имя, там и объяснять нечего.
– А говорила, долгая история!
– Ну говорила, и что? Просто я своё имя долго выговорить не могла – папа меня звал Юлькой, а у меня получалась Люка. Так и осталось. А вот вас, кстати, могли бы и Маугли назвать по той логике! Были бы сейчас Маугли Ивановым!
– Ты кофе хочешь, Юлька?
– Всегда хочу, Маугли Борисович! – просияла Люка.
И они пошли в кофейню на углу, с каждым шагом удаляясь от бессмертного шедевра, местонахождение которого было наконец-то установлено.
От автора
Сюжет этой истории вымышлен, но в ней процитированы подлинные письма художника, имя которого я – как и мой персонаж – предпочту не называть.