Если бы Жене сказали, что она не просто пойдёт, а побежит на тридцатилетие выпуска в неведомый ей ресторан, она бы не поверила. Люди чаще всего приходят на такие встречи, чтобы оценить, насколько их ровесники состарились и растолстели, ну и чтобы похвастаться успехами вне зависимости от их наличия. Карьера, деньги, дети, вчера вернулась из Парижа и далее по списку.

Потребности в общении с чужими людьми, из которых внезапно начинают прорастать – как в фильмах ужасов – черты давно забытых сверстников, Женя не испытывала, наблюдать за возрастными изменениями бывших одноклассников ей не хотелось, да и хвалиться, если честно, на сегодняшний день было нечем. Ни мужа, ни детей, ни миллионов. Что касается карьеры… об этом лучше не сегодня. Разве что выглядела неплохо – но это была не её заслуга, а подарок от родителей. Хорошие гены.

Вот, например, Лёша Курдюмов, школьный красавец, в которого хотя бы раз была влюблена каждая из Жениных одноклассниц, таким подарком похвастаться не мог – годы обратили его в толстого, седого, беззубого мужика, из которого уже вообще ничего знакомого не прорастало. Женя вздрогнула, когда Лёша чмокнул её в щёку и сказал, обдав кариесным духом:

– Ты-то, Гончарова, вообще не изменилась!

Девочки, конечно, разглядывали друг друга внимательнее. Лебедянская, с которой Женя конфликтовала в пятом классе, начала было поедать её глазами, но, дойдя до разбитых носков некогда белых кроссовок, успокоилась. У самой Лебедянской были туфли и сумочка в тон, она явно готовилась к встрече, сделала укладку в салоне и сплетала пальцы, демонстрируя кольца из эксклюзивного ювелирного салона «Золотые годы». Маринка Аникеева, добрая и самая симпатичная Жене девочка, вспыхнула от радости, когда увидела её:

– Я так рада, что ты пришла! Ты же наша гордость, известная художница!

Илья Карпатских присвистнул:

– Чё, реально? Маслом рисуешь?

И захохотал.

– Илюша, – капризно сказала Ольга Макеенко, – ты вот тоже не меняешься. Сам шучу – сам смеюсь, да?

Женя посмотрела на Ольгу с благодарностью. Они с ней мало общались, правда, в десятом классе Ольга ходила вместе с Женей в УПК[1]. Точнее, это Ольга ходила в УПК, а Женя готовилась поступать в архитектурный и довольно часто прогуливала занятия, где школьники овладевали рабочими специальностями. У них с Ольгой это было дошкольное воспитание.

– Над чем ты сейчас работаешь? – спросила Макеенко Женю.

Они как раз садились за стол – Лёша Курдюмов плюхнулся одним из первых и теперь с одобрением разглядывал бутылки с вином и водкой. Стройные, как девушки.

Женя и раньше таких вопросов терпеть не могла, а уж теперь, в шатком душевном состоянии… Но она всё ещё была благодарна Ольге за заступничество, поэтому ответила ровно:

– Иллюстрирую детские книги.

– Ух ты, – сказала Ольга, и Женя вскинулась: издевается? Но нет, вроде бы смотрит серьёзно.

Аникеева встала над столом, расправив плечи, как крылья. Тост, догадалась Женя. За школу, которая нас всех вырастила. За учителей, которые сегодня с нами, даже если их уже нет в живых. За наше прошлое и наше будущее!

Она с неохотой отпила из бокала, никогда не любила спиртное.

– Художники вроде бы квасят неслабо! – это опять включился Курдюмов. Лучше бы Женя осталась дома оплакивать неслучившуюся выставку.

Она собирала её много лет. Работала медленно, потому что с годами вообще всё начинаешь делать медленнее; это в юности её было не оттащить от мольберта, а теперь она чуть ли не силой загоняла себя в мастерскую. Ругала себя: если не пахать сейчас в полную силу, то когда? Мастерскую она делила с Лилей Хафизовой, художницей, делавшей сказочные работы – и в первом, и во втором смысле слова. Лилины картины были нарасхват, собственно, и мастерскую выделили именно ей, а не Жене, так и не проявившей себя в полной мере за эти годы. Но Лиля была человеком щедрым, к тому же они с Женей подружились ещё во время учёбы в архе, – и Хафизова постоянно опекала её, заставляла работать, делилась контактами агентов, музейщиков, покупателей. Именно она свела Женю с Борисом Аксёновым, директором одного из возрождённых заводов и страстным поклонником современного искусства.

Аксёнов оказался не просто поклонником, но и знатоком, – а эти качества далеко не всегда совпадают. Когда Женя участвовала как эксперт в оценке коллекции другого местного ценителя живописи, то пришла в ужас от того, сколько там было шлака. И этот шлак соседствовал с действительно выдающимися работами признанных мастеров. Жуткое зрелище! Как будто ценные предметы выставляли наравне с упаковкой.

Аксёнов отлично разбирался в живописи. Глянув на Женины работы, сразу сказал:

– Вдохновлялись Клариссой Беккет?

Имя этой австралийской художницы знал далеко не каждый специалист, и Женя вначале дёрнулась, потому что сама осознала сходство своих работ с непроявленной, туманной, как бы не в фокусе, живописью далеко не сразу. Но они и в самом деле чем-то напоминали работы Беккет – у немногих зрителей часто возникало желание протереть объектив, которого не было.

– Ну а как ты хочешь, если всё уже было придумано задолго до нас, – пожала плечами Лиля. Ей, впрочем, не стоило на это сетовать, она-то нашла свой стиль достаточно быстро, и сравнивали теперь уже других художников с нею: «Это почти китч, как у Хафизовой» или «Кислотная палитра прямо как у Лильки».

Действительно, всё уже придумано, и если художник не гениален, ему трудно удивить публику и впечатлить критиков (да и есть ли они сегодня, настоящие критики? Женя в этом совсем не уверена). Гениальной она, разумеется, не была, и сейчас, изнывая в компании бывших одноклассников, думала: а может, вообще не стоило начинать? Зачем всё это, если на выходе – сплошные разочарования, безденежье и тоскливая зависть к более успешным ну или хотя бы «продающимся» художникам?

Женя рисовала с детства, а папа всегда восхищался её рисунками – носил показывать знатокам, знатоки кивали и, поглаживая бороды и делая губами «пу-пу-пу», советовали отдать девочку в художественную школу.

«Все дети рисуют гениально», – говорил, кажется, Пикассо.

Папы давно нет на свете, а Женя так ничего и не добилась – если судить всерьёз. Да, у неё был яркий старт – о ней ещё во время учёбы в архе писали как о «подающей надежды». Пара коллективных выставок, картина, проданная куда-то в Америку (иногда Женя воображала, как её работа висит на стене красивой виллы), – вот и всё. С тех пор за ней влеклась серенькая слава, отголоски которой долетали и до бывших одноклассников. Временами Жене перепадали заказы из детских издательств, и она делала иллюстрации для книг, читать которые было невозможно, – так они дурно написаны. «Самое лучшее в этой книжке – картинки», – писали в отзывах купившие книгу родители.

А потом появился Борис Аксёнов со своими словами о Клариссе Беккет – и с предложением устроить выставку в петербургской «Эрарте». Женя и мечтать о таком не могла! Даже Лиля ей, кажется, позавидовала – пусть это и продолжалось лишь секунду. Мама была на седьмом небе, а сама Женя – да она все эти недели не ходила, а летала, парила!

Собирала работы по знакомым (многое было подарено, пару картин купил старый друг отца – в память о нём), сделала несколько новых – с головокружительной для себя скоростью, стоя у мольберта по восемь часов в день. Одну из новых – «Трамвай на улице Титова» (отсылка сразу и к Бекетт с её «Проезжающими трамваями», и к поэту Борису Рыжему, которого Женя чуть-чуть знала по одной компании) – Аксёнов собирался купить сразу после закрытия выставки.

Женя до мелочей продумала план развески – «Эрарта» обещала три небольших зала. Она перешла на «ты» с куратором и заказала билеты в Петербург себе и маме. Лилька созвонилась со своей московской подружкой, у которой была комната в коммуналке на Рубинштейна, и договорилась, что та пустит их пожить бесплатно. За всё остальное платил Аксёнов – собственно выставка, страховка, транспортировка картин. Самое дорогое, как ни странно, страховка.

А потом Борис Павлович вдруг перестал выходить на связь – Женя сначала думала, что у него в телефоне села батарея или он заболел… Мало ли. На третий день, когда куратор из Питера и сама Женя бегали буквально по потолку от беспокойства, Лилька дозвонилась до жены Аксёнова – и та сказала, что он в розыске, что срочно уехал из страны.

– На фоне их проблем твоя выставка… Сама понимаешь, – грустно подытожила Хафизова. – Не журись, девочка, всё ещё будет!

Девочке Жене в том году исполнилось 48 лет.

Вот почему она не просто пошла, а побежала на школьный вечер встречи – не могла оставаться одна, но не хотела быть с Лилей, которая смотрела на неё с состраданием, или, того хуже, с мамой, которую она вновь разочаровала.

– Может, найдём другого спонсора? – спросила куратор из Питера. – Есть же у вас в Екатеринбурге другие богатые щедрые люди?

Женя не знала лично ни одного – богатство и щедрость тоже крайне редко соседствуют в одном человеке.

До выставки оставалось меньше недели; по-хорошему, надо было всё отменить, но Женя зачем-то ещё надеялась, по-детски думала: а вдруг всё как-то решится само?

– …Ты заказы берёшь? – Ольга Макеенко уже довольно давно, судя по всему, нависала над Женей, но та её не слышала, утонув в своих мыслях, как испанский галеон с золотом – в океане. Так себе золото, конечно.

Одноклассники уже давно разделились на группки по интересам: пьянство, просмотр удачных фоток на телефонах, танцы бывших красавиц с бывшими двоечниками. А Ольга, значит, решила побеседовать с Женей.

– Смотря какие!

Они орали друг другу на ухо, потому что музыка гремела во всю мощь, да и рахитичная певица извлекала из себя на редкость громкие звуки. Ольга кивнула на дверь, и Женя с удовольствием пошла за ней следом к выходу. На улице было прохладно, воздух показался сладким, как в лесу, хоть и отдавал бензином – самый центр, улица Малышева.

Ольга закурила коричневую сигарету, предложила Жене, но та отказалась – с невероятным трудом бросила курить год назад и не хотела снова в это ввязываться.

– Я ведь тоже рисую… – сказала вдруг Ольга и поспешно добавила: – Непрофессионально.

Вот я вляпалась-то, подумала Женя. Сейчас заставит смотреть свои работы – котиков, вишенки и цветы в корзинках. Но Ольга ожиданий не оправдала:

– Мы сейчас обставляем новый дом в Рассохе, и я бы заказала тебе кое-что для комнаты Симы.

– А Сима это?..

– Младшая доченька, – Ольга просияла. Вот кто отлично усвоил основы педагогического воспитания, которые Женя игнорировала. – Нам уже о внуках пора думать, но так получилось, что Сима решила прийти в этот мир.

Женя поморщилась – пафос вызывал у неё оскомину. Особенно тот, что настоян на затёртых психологических формулировках.

– У тебя есть дети? – спросила Макеенко, причём по лицу её было видно, что она отлично знает ответ.

– Нет.

Ольга сочувственно сжала Женину руку, и та вздрогнула – не любила, когда к ней прикасаются малознакомые люди (и знакомые, честно говоря, тоже лучше бы держали руки при себе).

– Приезжай к нам завтра. Покажу тебе дом и расскажу свою идею.

– Идею?

– Ну, для декора. Мы хорошо заплатим, ты не думай. Муж мне ни в чём не отказывает.

– А чем он занимается?

– У него компания, торгует мебелью. Мебель сейчас очень хорошо покупают. Думаю, что мебель всегда будет нужна людям.

Женя до той поры считала, что людям всегда будет нужно искусство, но, скорее всего, права была Ольга.

Они обменялись телефонами – точнее, номерами, потому что меняться своим прекрасным айфоном с разбитой Жениной «лопатой» Ольга бы точно не стала, и Женя ушла по-английски, ни с кем, кроме Макеенко, не попрощавшись.

– Я за тебя заплачу, потом разберёмся! – крикнула Ольга на прощанье.

Женя шла домой пешком – по Хохрякова, Ленина, Московской. Вспоминала школьные годы чудесные – как они стояли вот здесь, на посту номер один, у Вечного огня и делали замечания курильщикам, осквернявшим святыню. А сейчас весь этот комплекс снесли подчистую, так что огонь сиротливо горит на перекрёстке, вокруг которого несутся автомобили, – никто его больше не охраняет. На горизонте поднимался лес высотных домов, и Женя, проходя мимо, всякий раз думала: это уже какой-то другой город, в нём живут другие люди, но где же тогда мой? Она хотела бы выразить эту мысль на холсте, но пока не знала как.

А сегодня, поравнявшись с сиротливым огнём, Женя подумала о кое-чём другом. Вдруг муж Ольги Макеенко – кстати, у неё же наверняка теперь другая фамилия! – захочет стать спонсором выставки в «Эрарте»? Тем более жена его «тоже рисует». Тогда Женя, разумеется, выполнит любой каприз – да хоть всю стену разрисует, в любом стиле! Опыт у неё был – однажды с голодухи ввязалась в оформление детской стоматологической клиники.

Ольга приехала ровно к назначенному часу – на кругленькой, кургузенькой, но сразу видно, что дорого́й машинке. По пути болтали про одноклассников. Ольга сказала, что Курдюмов «по итогам» напился в дрова и другим «ребятам» пришлось везти его куда-то в Академический. Лебедянская устроила истерику, когда узнала, что в ресторане временно не принимают безнал[2].

– В общем, хорошо посидели.

Из города выбирались предсказуемо долго – здесь всегда так, кивнула Ольга. Она обычно слушает в пробках аудиокниги или полезные подкасты.

Женю немного мутило оттого, что она не успела позавтракать перед выездом, и ещё оттого, что машинка была уж слишком низенькая и на дорожных стыках её нещадно трясло.

– Какая у тебя теперь фамилия? – невпопад спросила Женя, и Ольга ответила:

– Романова.

Женя, пытаясь сдержать тошноту, принялась вспоминать всех известных ей Романовых – от императорской семьи на иконе до певицы из «Апрельского марша», которая исполняла произведение «Котлован». И ещё у Лили был поклонник творчества с той же фамилией – невзрачный, как ночной мотылёк, и такой же надоедливый.

Дом Романовых был виден с трассы – Ольга указала на него с гордостью. Женя обомлела. Какой там дом! Громадное псевдофлорентийское палаццо, выглядевшее на фоне темнеющих сосен как сбой в матрице. Высокая башня целила прямо в небо, и вроде бы оттуда исходил какой-то луч света.

– Там что, маяк? – севшим от ужаса голосом спросила Женя.

– Мы ещё думаем над этим, – ответила Ольга.

Они въехали на территорию палаццо, окружённую высоченными стенами. Видеокамеры наблюдения торчали повсюду как сорняки, тогда как сорняков как раз не было – образцовый газон, клумбы, беседки. Розарий.

Женя вдруг вспомнила один дом, где ей приходилось бывать лет шесть назад, – заказов тогда не было, вот она и подписалась давать уроки рисования шестилетнему мальчику Марку. Марк жил с родителями в большом красивом особняке, точно так же спрятанном за оградой, – но здесь вокруг были только сосны, а там за воротами стояли унылые городские пятиэтажки, и Женя каждый раз ёжилась, выходя из сказочного мира в обычный.

Ольга распахнула двери, и в прихожую – она была размером с мастерскую – выбежала девочка в розовом платье.

– Сима! – Ольга растопырила руки, и малышка бросилась ей на шею.

Девочка была светловолосой, слегка неуклюжей и, как вскоре выяснилось, не смотрела в глаза тем, кто с ней разговаривает.

– Давай покажем тёте Жене дом.

Сима взяла гостью за руку, ладошка у неё была влажная. Женя озиралась на Ольгу, ей было не по себе, она не умела ладить с детьми. Дети её, честно сказать, пугали. Иллюстрации для книг – вот всё, что она могла им предложить.

Ольга шла следом, из комнаты в комнату, с этажа на этаж, на ходу поправляя картины на стенах. Женя, не без труда освободившись от Симиной ладошки, принялась разглядывать эти картины, стараясь не жмуриться и не охать. Ольгины художества висели рядом с очень неплохими пейзажами Фадина, портретами Каланчевского и другими работами местных художников. В одной из комнат нашлись даже Лилькины «Сказки» – жаль, что висели не по-умному.

Картины Ольги были, конечно, выдающейся мазнёй – но она хотя бы обошлась без кошечек и фиалок: пыталась рисовать городские виды, морские берега, что-то в этом духе.

Ольга пристально вглядывалась Жене в лицо.

Если она скажет правду, то потеряет работу, а может, и спонсора. Но соврать, даже ради дела всей своей жизни, – не получалось.

– Да успокойся, я знала, что тебе не понравится! – засмеялась Ольга, и если в этом смехе и звучало раздражение, то разве что капелька. – Я рисую, потому что мне нравится. Люблю сам процесс.

Женя тоже любила сам процесс работы – то, что задумывалось, никогда идеально не воплощалось, замысел всегда был мощнее, лучше готовой картины. Но, пока пишешь, ни о чём таком не думаешь – несёшься в потоке, не чувствуешь времени, забываешь вообще обо всём.

Так что она Ольгу прекрасно понимала. И выдохнула с облегчением – восторгов от неё никто не ждёт.

Палаццо был таким огромным, что Женя не понимала, как Ольга и Сима в нём ориентируются – без карты, без компаса. Они шли из комнаты в комнату, входили в какие-то залы – банкетные, бильярдные, спортивные, игровые. Красивые стены, роскошная мебель – ах да, Романов ею торгует! Кое-какие помещения ещё не былиоформлены, как выразилась Ольга, – для одного из них и нужно было то ли расписать стену, то ли сделать что-то ещё.

– Это моя комната, – сказала наконец Сима, и Женя вздрогнула, услышав её голос: он оказался совсем не писклявым, вообще не детским, а каким-то басовитым, неприятно звучным.

«Не надо придираться к ребёнку», – сказала себе Женя и вымученно улыбнулась Симе. Малышка не ответила, опустила ресницы так, что они бросили густую тень на щёки.

Комната Симы была почти готова: уже стояла кровать с балдахином, и даже куклы сидели на специальной полке, – странно, что все они были одинаковыми; а, это не для игры, а для интерьера, догадалась Женя.

– Здесь прямо просится акцентное пятно, – сказала Ольга, показывая на оливкового цвета стену. – Я тут нашла одну художницу, её мало кто знает.

Женя навострила уши.

– Мэри Кэссетт.

Ольга что, всерьёз думает, что Мэри Кэссетт мало кто знает? Впрочем, стоит ли удивляться. Вчера на празднике подвыпившая Лебедянская на голубом глазу советовала каждому прочесть «Лолиту», потому что это потрясающая книга, – а особенно Лебедянской понравился язык автора. К тому же Мэри Кэссетт давным-давно в могиле и ни за какие деньги не сможет украсить ярким акцентным пятном оливковую стену. Не думает же Ольга о том, чтобы…

– Я думаю, что ты могла бы сделать авторское повторение одной картины. Сейчас покажу…

Она поспешно искала в телефоне нужную картинку, а Женя наконец-то не выдержала:

– Авторское повторение – это когда художник сам делает копию своей картины.

– Ну извините, – Ольга обиженно глянула на одноклассницу из-под чёлки.

– Да я поняла, что ты имеешь в виду, – смутилась Женя. – Слушай, я давно этим не занималась, не уверена, что справлюсь.

– Вот! – Ольга выставила перед собой телефон. – «Сара, держащая котёнка». Скажи, похожа на Симу?

Не просто похожа. Кэссетт писала свою Сару как будто бы с Ольгиной дочки – тот же возраст, светлые волосы, розовые щёчки, опущенные ресницы. Даже розовое платье напоминало то, что на Симе.

– Вам бы оригинал приобрести, – пошутила Женя и вздрогнула от мужского смеха за спиной.

– Папочка! – взревела басом Сима и бросилась навстречу высокому, слегка полноватому человеку с крупным носом: он неслышно вошёл в комнату и смотрел теперь на Женю с явным одобрением.

– Оригинал не потяну, – сказал он, беря Симу на руки.

– Не верю, – ответила Женя и сама себе удивилась – откуда у неё этот льстивый тон? Ольга подошла к мужу за дежурным поцелуем.

– У меня тоже есть рыжий котик, – сказала Сима, свысока разглядывая Женю. – Называется Мурзик.

Тут же появился Мурзик, он оказался породистым, курносым и действительно рыжим.

Сима снова опустила ресницы – и Женя вдруг, к ужасу своему, поняла, что готова взяться за эту работу, что она ей не противна и даже может быть интересной.

– Обсудим ваши расценки? – спросил Романов. – Или сначала ужин, Оля?

Женя отродясь не умела просить спонсорской помощи, она и сло́ва «краудфандинг» до сих пор не выучила, на что ей регулярно пеняла Лилька.

– У нас с тобой талант, – объясняла Лилька. – Поэтому нам должны помогать. Таланты не обязаны пробиваться сами, иначе они растеряют в этой схватке самое главное.

Ужиная за красиво накрытым столом, с усилием глотая деликатесы, которых она никогда прежде не пробовала, Женя тоскливо думала, что вот сейчас, наверное, самое время задать Романову вопрос о выставке. Симу увела няня, подали чай, а Женя так и не собралась с духом.

– Ну, так и сколько вы хотите за работу, Евгения? – хозяин, в отличие от своей дочки, смотрел гостье прямо в глаза.

– Нисколько не хочу.

Ольга уронила на пол ложку.

– То есть? – оба смотрели на Женю с искренним недоумением, а Романов ещё и с интересом.

– У меня выставка в «Эрарте» под угрозой срыва. Если срочно не найду спонсора, всё отменят.

– «Эрарта» – это что?

– Частная галерея в Петербурге.

– Престижная?

– Очень.

Романов откинулся на спинку стула и стал раскачиваться на нём как ребёнок. Женя подумала, что ему, наверное, не жаль стула, – даже если сломается, ему тут же найдут замену в одном из мебельных салонов.

– И сколько стоит эта выставка?

Женя сказала.

– Это за всё? Ничего потом не всплывёт дополнительно?

– Нет, сумму давно согласовали, мы даже часть выплатили.

– Мы?

– Прежний спонсор. Аксёнов.

Романов вдруг хрюкнул и перестал раскачиваться.

– Тот самый Аксёнов?

– Вы его знаете?

– У нас маленький город. Все друг друга знают.

– Паша, – включилась вдруг Ольга. – Можно было бы…

– Оля, не мешай, я думаю. Имя моё будет там указано, в этой «Эрарте»? Название фирмы?

– Конечно, обязательно. – Жене стало противно от того, как она лебезила перед этим мебельным магнатом. Голос срывался, во рту пересохло. Она поспешно отпила из чашки горькой остывшей жидкости. Вроде бы чай. Дарджилинг.

– Давайте так, Евгения. Вы срочно делаете портрет моей дочери и даёте мне потом три своих картины с выставки. Нет, лучше четыре. Какие выберу. А я закрою всю сумму в галерее.

Сделка была, честно сказать, не слишком выгодная. Женя знала цену своим работам – их можно было бы продать за хорошие деньги. Но здесь всё решала частица «бы».

– Договорились, – кивнула она.

Домой, в город, её отправили на такси. Трасса была уже пустая.

Женя попросила таксиста высадить её на Декабристов, где была их с Лилькой мастерская. Окна горели – Хафизова ещё работала.

Женя взбежала вверх с колотящимся сердцем.

– Ты чего это? – перепугалась Лиля. – Хоть бы позвонила, я не знала, что ты сегодня планируешь…

– Я не работать. Посоветоваться.

Сказала это и вдруг сама себе поразилась – о чём тут советоваться? И так ведь ясно, что вариант единственный, что это спасательный круг. Наверное, хотелось услышать те же самые слова от Лильки. Но та, выслушав историю, нахмурилась:

– Мэри Кэссетт – та самая, у которой не было своих детей и она писала чужих, с котятами?

– Ну, она не только этим знаменита, – заметила Женя. Радость вдруг погасла в ней – как уголёк под дождём. Что-то терзало её с того момента, когда она узнала, в чём состоит заказ, а может, и раньше, с того момента, как она увидела Симу. И ещё она сердилась на себя – за высокомерие, за то превосходство по части вкуса и знаний, которое не удалось скрыть от Ольги. За то, что пыталась понравиться Романову.

– Вечный вопрос – художник и деньги, – сказала Лилька. – Я бы ни за что на такое не подписалась, но ты…

Она вдруг стушевалась.

– А что я? – удивилась Женя. – Ты хочешь сказать, что мне совсем уж не на что надеяться?

– Нет, я не об этом, – горячо запротестовала Лиля, и в этой горячности звучало то, что хотелось скрыть. – Просто ты всегда хорошо копировала, помнишь, на третьем курсе мы работали в Русском музее и ты сделала повтор с Крамского? Я хотела сказать, что ты прекрасно справишься с этой работой, тем более ты говоришь, что девочка похожа на оригинал.

Женю замутило. Она обвела взглядом свои работы, приготовленные к отправке в Петербург, частично уже упакованные. Какие выберет Романов? Наверняка лучшие – да здесь и нет плохих, если честно. Женя любила каждую, все эти картины были её детьми, рождёнными ещё в каких муках. Других детей всё равно не было. У Лильки вот нашлось время на то, чтобы родить сына, – он был давно уже взрослый, и подруга теперь требовала от него внуков, но сын только отшучивался.

Неужели маленькая Сима в розовом платье, Сима, говорящая басом, пробудила в Жене тоску, которой она прежде не испытывала?

И в чём причина – в этой тоске, незнакомой, как боль, к которой ещё не успел приспособиться? Или в том, что делать повтор картины знаменитого мастера, да ещё и менять в нём что-то в угоду заказчикам, – дурной вкус и большое-большое предательство собственного дара?

Не попрощавшись, Женя выскочила из мастерской и побрела вверх по Декабристов, повторяя дорогу давным-давно шагавших здесь арестантов. Ночь была тёплая, темнота – не настоящая, как бывает только в июне. Слева поднимались вверх берёзки Метеогорки. Прожужжал ночной мотоциклист.

Женя дошла до екатерининского столба и свернула на Восточную, сама не понимая, куда идёт. Потом нашла какую-то скамейку, села, спугнув дрыхнущего кота, – и написала Ольге сообщение, что вынуждена отказаться от заказа. Ольга ей не ответила – скорее всего, уже спала, – но мутить Женю тут же перестало.

А когда она уже вызвала такси, чтобы ехать домой, ей позвонили с незнакомого номера.

– Евгения, это Аксёнов. Вы же не думаете, что я вас бросил?..