– Спасибо! – поприветствовал я Алину, зная, каких усилий стоило ей набрать мой номер.

Уже то, что она физически смогла дотянуться до мобильного телефона, не вставая с больничной койки, было настоящим чудом.

Да, ее падение смягчил один из тентов, закрывавших витрины магазинов и бутиков на первом этаже. Оттуда она отскочила на вечнозеленую живую изгородь в крошечном огороженном палисаднике рядом с подъездной дорожкой. Но удар все равно был настолько сильным, что из кустов ее отбросило прямо на брусчатку перед входной дверью, где она и осталась неподвижно лежать. Неестественно вывернутая, все еще вцепившись в своего убитого жениха. У ног Шолле, который как раз в тот момент, когда я подъехал, опустился перед ней на колени и разглядывал ее с тем любопытством, с каким ребенок наблюдает за умирающим насекомым. И да, когда он поднялся и встал у меня на пути, я действительно перепутал педали тормоза и газа.

– Я больше не могу пошевелить ногами! – вот так Алина поприветствовала меня по телефону, и как бы ужасно ни звучала эта новость, было невероятно, что она вообще смогла произнести эти слова.

После того как переехал Собирателя глаз, я вышел из машины и, увидев Алину, был уверен, что она не пережила падения. Но, в отличие от Шолле, парамедики обнаружили у нее слабые признаки жизни и немедленно отвезли ее в больницу Шарите.

Там ей сделали четыре операции под общим наркозом, и какое-то время было неясно, умрет ли Алина от внутреннего кровотечения или от перелома грудной клетки, разорвавшего ей легкое. И вот теперь я действительно разговаривал с ней по телефону.

– Только большим пальцем правой ноги.

Она явно была под действием обезболивающих, возможно, даже седативных препаратов, но ее голос был ровным и безжизненным вовсе не из-за лекарств. Так звучит человек, которому пришлось вынести столько боли, что вместе с костями у него сломалась и душа.

– Мне жаль, – сказал я самые бесполезные слова и остановился.

Первая снежинка лопнула у моих ног на булыжной мостовой. Я запрокинул голову и наблюдал, как из серо-грязной тучи, нависшей над Берлином, отделяются предвестники обещанной по радио зимы.

– Ты… – попытался спросить я.

– Смогу ли я когда-нибудь снова ходить? – закончила она и издала короткий сердитый смешок. Резкий, как удар топора. – Еще слишком рано. Спинной мозг сильно поврежден, но не полностью разорван.

– Ну, это же хорошо, – вырвалось у меня.

– Да, лучше и быть не может, – произнесла она с наигранной эйфорией. – Я инвалид, мой жених мертв, и, раз уж мы заговорили о хорошем: я снова слепну.

Значит, она окончательно прекратила принимать лекарства.

– Боюсь, когда ты выйдешь из тюрьмы, от меня уже мало что останется и тебе будет почти нечего разрушать.

Я задержал дыхание и сказал:

– Понимаю, что ты меня ненавидишь.

Она помолчала, потом шмыгнула носом, словно простудилась.

– Это самое ужасное. Я совсем не испытываю к тебе ненависти. Мне бы очень хотелось. Я бы с радостью возложила всю вину за это на тебя, Алекс. Но не могу. Как бы ни старалась. Я взрослая, я должна была держаться от тебя подальше. Но не смогла. И к сожалению, дело вовсе не в тебе. А в моем идиотском чувстве вины и ответственности перед Фелиной.

Я хотел возразить, но она опередила меня:

– Единственное, за что я буду винить тебя до конца жизни, – это за звонок Нильсу.

– Ты думаешь, я послал его на смерть?

– Да. И этим спас мне жизнь.

Судя по ее голосу, она предпочла бы обратное.

– Как ты догадался, что Эмилия вела двойную игру? – спросила Алина, пока я ломал голову, как попрощаться с ней – без лишнего пафоса, но с уместной грустью, не выглядя при этом высокомерным или сентиментальным идиотом.

– По сути, по зарядному кабелю, – сказал я.

– Как это?

– Отец Фелины ничего не знал о МРЗ-часах. Томас немедленно забрал бы плеер, если бы обнаружил его у дочери. Уже одно это делало крайне маловероятным, что Фелина достанет их из тайника в коробке и возьмет с собой в школу в обычный день, где ей не удалось бы безопасно ими пользоваться, зная, что отец может увидеть ее в любой момент. – Я взглянул на часы. Еще пять минут, и снова опоздаю к началу отбывания срока. – Еще менее вероятно, что она взяла с собой кабель для зарядки, – продолжил я.

– Значит, мать сунула их в школьный рюкзак, – дополнила Алина. – Она солгала, когда сказала, что ничего не знает о часах. И чтобы ее дочь в заточении могла хотя бы слушать любимую музыку, она положила плеер вместе с кабелем в рюкзак.

– Да.

Это была моя теория. К сожалению, она оказалась верной.

– Эмилия всех нас обманула.

– Не совсем, – возразил я Алине, меняя руку, в которой держал сумку с разрешенными для тюрьмы вещами. – Она действительно не знала, где Шолле прячет Фелину и почему не отпустил ее после «теста на любовь». Мы были ее единственной надеждой найти дочь. В полицию Эмилия, разумеется, не могла обратиться.

Я снова двинулся в путь. Мои последние тридцать шагов на свободе.

– Надеюсь, она сядет надолго за то, что сделала, – выдавила из себя Алина. Ее гнев нашел выход.

– В любом случае пробудет за решеткой гораздо дольше, чем ее муж, – сказал я, гадая, не встречу ли я когда-нибудь в тюремном дворе Томаса Ягова, жизнь которого, похоже, была уже вне опасности. Если он выживет, его, как минимум, ждал процесс за непредумышленное убийство Матильды Ян. Хотя, безусловно, смягчающим обстоятельством было то, что, став пешкой в игре безумца, он не видел другого способа спасти жизнь дочери, кроме как сорвать повязку с перерезанной сонной артерии молодой матери в заброшенном гараже в Альбрехтс-Теерофене. И позволить ей истечь кровью с младенцем на руках.

«Тест на любовь». Ребенок за ребенка.

Младенец, который теперь находился под опекой государства, остался без родителей, как и Фелина, по сути. Потому что, хотя Эмилия и Томас были живы, никто из ответственных лиц – ни судья, ни служба по делам несовершеннолетних – больше никогда не подпустят родителей к их дочери.

Мать заказала фиктивное похищение. А отец не освободил.

Боже мой, Фелина, что с тобой станет?

Впереди было еще двадцать шагов, снегопад усилился, когда Алина сказала:

– Кстати, я тоже кое-что выяснила. Я не единственный человек на свете, кто не может от тебя оторваться, хотя постоянно находиться рядом с тобой опасно. Он очень милый. Даже принес цветы. Я передам ему трубку.