Эмилия

Ранним утром вид на озеро Швиловзе напоминал паровую баню. Серые облака тумана стелились от берега над пляжем – так низко, что, казалось, хотели улечься на гладь озера.

Как и почти все, этот пейзаж напомнил Эмилии о ее дочери, которая любила ездить на велосипеде на пляж Ван-зе, хотя – пожалуй, кроме ее друга Олафа, – никто не ждал там изгоя класса.

«Чего бы я только не отдала, чтобы посидеть с ней сейчас на берегу. Обнять ее. Прижать к себе. И никогда больше не отпускать».

Чистый холодный воздух, проникавший в зал через открытые окна, пах травами и охлаждал уставшие глаза Эмилии. Первое приятное ощущение с момента прибытия в «Амброзию». Поэтому она была так сильно разочарована, когда Якоб по просьбе нескольких присутствующих закрыл окна, а затем устроился на свободном кресле-мешке.

Всего в длинной прямоугольной комнате на первом этаже главного корпуса находилось семеро человек, включая Эмилию. Все женщины, хотя Якоб заверил ее, что в «Амброзии» живут и мужчины, пострадавшие от насилия. Одна стена была зеркальной, как в танцевальной школе или балетной студии. Упругий деревянный пол слегка пружинил при каждом шаге. Не хватало только балетного станка.

«Правда, в танцевальной школе двери не запирают», – отметила про себя Эмилия.

После того как Якоб ночью снова оставил ее одну, она всерьез подумывала о том, чтобы сделать с собой что-нибудь. Но, видимо, не случайно ее комната была такой аскетичной: без зеркала, без вешалок и стаканов, которые можно было бы превратить в ножи, лезвия или колющее оружие. В небольшом деревянном шкафчике лежали ее очищенные от грязи одежда и обувь. Правда, без ремня и шнурков. Световой люк открывался лишь на узкую щель – ни пролезть, ни выброситься.

Безнадежно.

Эмилия и представить себе не могла, что отчаяние, в которое ее ввергла тревога за дочь, может стать еще сильнее.

«И вот посмотри, где я теперь».

Она снова подумала о Фелине, теперь уже о плейлисте, который ее дочь, возможно, составила в момент сильнейшего отчаяния. И о песне Шарлотты Джейн, выбранной не случайно: она удивительно точно передавала тот эмоциональный мир, который ее дочь-подросток когда-то, плача, открыла ей в одну из самых тяжелых минут.

– Я чувствую себя такой одинокой, мама. Папа делает меня изгоем. Я одинока даже в классе, полном сверстников.

И вот теперь Эмилия сама сидела в комнате, полной людей, и чувствовала себя невыносимо одинокой, когда Якоб начал утренний круг.

– Как здорово, что, кроме трех человек, все пришли. Сегодня мы рады приветствовать новую участницу, – улыбнулся Якоб, пока Эмилия искала удобное положение на кресле-мешке, чтобы спина не казалась сломанной.

Теперь она пожалела, что сняла ночную рубашку и переоделась в высохшую одежду. Особенно узкие джинсы оказались настоящей проблемой. Она попыталась сесть по-турецки и едва не вскрикнула от боли. Ей нужно было найти щадящую позу, как при защемленном нерве; синяки на ногах пульсировали и саднили при каждом движении. Сломанный зуб ныл без передышки, и всякий раз, когда она касалась его языком, острая боль пронзала нерв – теперь намеренно делала это все чаще.

«Потому что боль, думала она с отвращением к себе, – справедливое наказание за мою глупость».

За ее непродуманный, совершенно идиотский план, который загнал ее в ловушку, из которой, казалось, не было выхода.

– Бекки приехала сюда только вчера вечером. Ей подмешали нокаут-капли, а затем жестоко избили. Она все еще под воздействием препаратов и помнит лишь отрывки. Так что ей нужно постепенно адаптироваться к нашему сообществу. Поэтому было бы неплохо, если кто-то из тех, кто прожил с нами немного дольше, обратится к ней с добрым словом.

Как будто по команде Якоба все устремили взгляд в пол. Как на родительском собрании, когда ищут добровольцев на пост старосты родительского совета.

Только одна пара глаз смотрела на Эмилию. Казалось, они хотели пронзить ее, но смотрели сквозь нее.

Женщина, примерно ее возраста, сидела слева от Якоба и была такой миниатюрной, что ее кресло-мешок едва прогибался под ней. Рядом с массивной фигурой ассистента Либерштетт она казалась Эмилии куклой. На ней был серый спортивный костюм с капюшоном, руки она угрюмо засунула в карман-кенгуру. Короткие черные волосы обрамляли ее круглую голову, словно мотоциклетный шлем, за что Эмилия мысленно прозвала ее Харли. Густую черную челку скоро придется подстричь, чтобы она не скрывала самое поразительное в ее облике – глаза.

Потому что эти глаза были слепы.

– Привет, я Луиза, – сказала молодая женщина напротив, но Эмилия не могла оторвать глаз от слепой, которая смотрела на нее мучительно пустым взглядом.

– Я здесь уже полгода и так благодарна за все, что для меня сделали.

– Спасибо, Луиза. Не могла бы ты рассказать Бекки свою историю? – спросил Якоб женщину, сидевшую справа по диагонали от него. Она была самой что ни на есть «сидячей горой». Ее ноги казались необычно короткими по отношению к торсу, возвышавшемуся над всеми присутствующими, кроме Якоба.

– Конечно. – Она колебалась, но была явно рада возможности выступить. – Я курьер-пациентка. То есть сюда меня привез курьер. До того как меня привезли, я даже не знала о существовании «Амброзии», как, наверное, и большинство обычных людей. – Она застенчиво улыбнулась. – Но кто-то – я до сих пор не знаю, кто – узнал, что я стала жертвой сталкера. Его зовут Эдгар, и я совершила ошибку, познакомившись с ним на «Тиндере». После этого я не могла от него избавиться. Поначалу все было безобидно.

Кресло-мешок издал громкий хлюпающий звук, когда Луиза поерзала.

– Он писал мне сотни писем и подкладывал их под дворники машины. Он рассыпал розы перед моей дверью. И нанял частного детектива, чтобы тот шпионил за мной. Он присылал мне фотографии других мужчин, с которыми я встречалась. Фотографии «до и после», как он это называл. Потому что их он тоже преследовал. Друзей, коллег, спутников на свиданиях. И избивал до полусмерти.

Теперь ее сдержанная улыбка исчезла, и Луиза заговорила быстрее, словно хотела поскорее закончить неприятный рассказ.

– Эдгар никогда не поднимал на меня руку, но он сломил мой дух. Я больше ни с кем не осмеливалась общаться, боясь, что он может им навредить. Все стало совсем плохо, когда он начал убивать домашних животных моих знакомых – даже тех мужчин, кого я знала лишь поверхностно. В конце концов я дошла до того, что была готова нанести себе увечья, лишь бы Эдгар исчез из моей жизни. Потому что полиция не могла мне помочь.

– Только «Амброзия», – улыбнулся Якоб.

Луиза с благодарностью посмотрела на него.

– Именно. «Амброзия» дала мне возможность сделать с моим мучителем то же, что он сделал со мной

– Каким образом? – спросила Эмилия, поворачиваясь к Луизе.

– У моего лучшего друга была лошадь, которую он обожал. Шания. Серой масти. Мой сталкер пробрался в конюшню и так сильно покалечил бедное животное, что Шанию пришлось усыпить

– А вы? – настаивала Эмилия. – Что вы сделали с вашим сталкером?

– Я? – Луиза словно выросла на несколько сантиметров, выпрямила грудь и уверенно заявила: – Мне тоже позволили сломать ногу Эдгару.

От шока у Эмилии перехватило дыхание. Затем, оглянувшись, она спросила собравшихся:

– Значит, мы говорим о мести и самосуде?

– Мы говорим о кармическом балансе, – поправил ее Якоб. – В какой-то момент, когда внутренний процесс исцеления уже достаточно продвинулся, жертва и преступник встречаются.

– И это организует курьер, о котором вы мне рассказывали?

– Именно.

Эмилия покачала головой и встала.

Кроме троих, все пациенты «Амброзии» были здесь.

«Семьдесят процентов. Лучшей явки, пожалуй, уже никогда не будет».

Так что она решила действовать по плану, который продумала за последние часы: идти в наступление.

– Послушайте. Все это, конечно, хорошо. Но это не для меня. Я не знаю точно, кто вы: секта, религиозная община, больница, реабилитационный центр, отель, дипломатическая клика. И мне абсолютно все равно.

Она подняла руку в примирительном жесте и посмотрела Луизе прямо в глаза.

– Я понимаю ваш подход. Quid pro quo[20]. Жертва получает пожизненное заключение, а преступник отделывается условным сроком. Возможно. И возможно, вы правы, и я не хочу отговаривать вас от вашей борьбы. Но я здесь не поэтому.

Она избегала смотреть на Якоба, зная, что он в любой момент попытается ее перебить.

– Я бы хотела поговорить с вами о своей дочери. Ее зовут Фелина. Ей пятнадцать лет.

– Бекки!

Вот и оно. Громкое вмешательство Якоба.

– Здесь не место для…

– Вот ее фотография, – продолжила Эмилия, не обращая внимания на предупреждение Якоба замолчать. – Она помятая, потому что я всегда ношу ее в кармане брюк.

– Бекки! – Якоб встал.

Эмилия отступила назад и показала фотографию слушателям, вытянув руку, словно воин, демонстрирующий скальп врага. Все взгляды были устремлены на нее, она заговорила быстрее:

– У меня к вам всего один вопрос, потом я исчезну, и вы больше никогда обо мне не услышите. Обещаю, я никому не расскажу об этом месте. Я просто хочу знать…

Якоб подошел к ней.

Он крепко сжал ее руку и слегка отвел от круга.

– У нас здесь свои правила на утреннем круге, – произнес он твердым, но не грубым голосом. – Каждый говорит только тогда, когда ему дают слово.

– Но мне нужно знать…

Крик за спиной Якоба заставил ее замереть. Когда ассистент доктора Либерштетт повернулся к группе, Эмилия тоже увидела, почему остальные женщины вскочили со своих кресел-мешков.

Все, кроме одной.

– Якоб, Табее нужна помощь! – Луиза констатировала очевидное.

Слепая женщина – та, которую Эмилия нарекла про себя Харли и которую, судя по всему, звали Табея, – корчилась на полу в судорогах, издавая протяжный звериный стон.

– Все немедленно в свои комнаты! – Якоб пытался протиснуться вперед, но его никто не слушал. Никто не мог оторвать взгляд от женщины с угрожающим жизни припадком.

– Позовите Либерштетт, – потребовала одна из присутствующих.

– Она ненадолго уехала в город, – сказал Якоб, стоя на коленях рядом с Табеей. Его движения выглядели неуклюжими; у него явно не было опыта оказания неотложной медицинской помощи.

– А дежурный врач? – спросила Луиза.

– Он застрял в пробке… – Якоб вытер рукавом потный лоб, когда Табея начала дергаться еще сильнее.

– Черт, здесь сейчас никого нет.

– Есть! – услышала свой крик Эмилия, чувствуя, как все взгляды обратились к ней. – Я могу помочь. Я медсестра.

Утренний круг мгновенно расступился, освобождая ей дорогу. Эмилия опустилась на колени рядом с Якобом и запретила ему держать Табею за руку.

– В таких случаях это неправильно, – спокойно объяснила она.

– В таких случаях? Что с ней?

Рот в пене, спастические подергивания, судороги. Ее глаза закатились так, что были видны только белки. Все типичные признаки эпилептического припадка.

Все, кроме одного.

Что-то не сходилось с диагнозом.

Стоны. Очень тихие, но для Эмилии, склонившейся совсем близко к ее лицу, они складывались в отчетливую последовательность звуков.