Эмилия

«Гематомы размером с кулак на руках, груди и спине. Следы укусов с подкожными кровоизлияниями на правом бедре. Пальпируемые гематомы на затылке, глубокие царапины и еще несколько укусов на спине. След от погашенной сигареты на внутренней стороне левого бедра».

Пожилая врач со строгими чертами лица перечисляла травмы Эмилии. Список не кончался, как не утихала и боль, хотя ей уже сделали укол. Через полчаса после того, как ее нашли в луже у главного входа. Почти без сознания. Мучители вышвырнули Эмилию из машины – так, как она это заказала и оплатила.

– Завтра мы проведем более тщательное стоматологическое обследование, когда наша стоматолог будет на месте. Пока что я вижу, что обломан правый передний резец. Вы выдержите до завтра, Бекки?

Эмилия кивнула седой женщине с американским акцентом, которая представилась доктором Либерштетт. Ее американский акцент куда лучше подходил к фальшивому имени, которое Эмилия назвала врачу.

По крайней мере, на этот раз она вспомнила свой псевдоним, в отличие от ситуации в «супермаркете». Впрочем, времени на это у нее было предостаточно, после того как она пришла в себя одна в больничной палате с белыми эмалированными шкафами для лекарств и документов, педантично убранным стальным столом с пластиковой поверхностью и немного старомодным гинекологическим креслом под круглой лампой.

С того момента, как крепкие руки подхватили ее и уложили на каталку, и до пробуждения в этой палате Эмилия совершенно ничего не помнила. Даже того, как из грязных, промокших и пропитанных кровью вещей ее переодели в грубую льняную ночную рубашку.

– Вы в состоянии рассказать, что с вами произошло? – спросила Либерштетт, делая пометки, пока Эмилия садилась на край кушетки, на которой врач только что обрабатывала ее раны.

«Моего ребенка похитили. Я думаю, ее держат здесь, у вас. Я не видела другого способа добраться до Фелины, кроме как позволить извращенцам избить меня, ведь, похоже, вы принимаете только тех, кто пострадал от насилия».

Разумеется, эту правду раскрывать было нельзя, поэтому она ответила уклончиво:

– На самом деле ничего не произошло.

Не потому, что ей было стыдно. А потому, что в Интернете она читала, что отрицание – типичный симптом у женщин, пострадавших от мужского насилия. Поэтому она опустила взгляд и отвечала короткими, робкими фразами:

– Со мной все в порядке.

Либерштетт сняла очки, которые она надевала при составлении медицинского заключения.

– Я понимаю, вам тяжело. Но послушайте, Бекки, я руковожу санаторием «Амброзия» уже довольно давно. И вижу, когда кто-то причинил себе рану сам, когда кто-то случайно упал. Я вижу, когда у мужчины – что ни в коем случае его не оправдывает – один раз соскользнула рука. Простите за это ужасное сравнение, я ненавижу мужчин, которые поднимают руку. Но между красным пятном на щеке и такими жестокими повреждениями, которые вы получили, есть медицинская разница. Ваши раны, ссадины и кровоподтеки настолько свежие, что, должно быть, это случилось всего несколько часов назад. Если вы сейчас скажете мне, кто это сделал, возможно, мы сможем поймать этих подонков еще сегодня.

– Я не знаю, – ответила Эмилия и на этот раз говорила правду. Она не могла вспомнить даже лиц мужчин из «супермаркета», которым заплатила, чтобы те набросились на нее, пинали, били и пытали всеми мыслимыми способами в бывшей морозильной камере, а потом, когда она потеряла сознание, бросили в машину и отвезли к озеру Швиловзе.

– Здесь вы в безопасности. Мы защищаем наших гостей от их мучителей заборами, видеонаблюдением и инфракрасной сигнализацией. Как только на территорию попадает посторонний, будь то со стороны озера, из леса или с дороги, мне сразу приходит сообщение на телефон.

«Значит, Цорбах был прав. Это действительно высокоохраняемый объект».

– Я не знаю, – сказала Эмилия и начала свой тщательно продуманный рассказ. – Я была в баре.

– В каком?

– В Потсдаме, какая-то забегаловка в Голландском квартале.

– Вы были там одна?

– Да. Я чувствовала себя одинокой… Муж бросил меня.

– И что там случилось?

Эмилия машинально дотронулась до шишки на голове.

– Это одно из тех заведений, где к позднему часу убирают столы и люди начинают танцевать.

– Значит, вы танцевали?

– Да. И пила.

– Предполагаю, ваш бокал часто оставался без присмотра на стойке?

«Хорошо. Очень хорошо», – подумала Эмилия, впервые за долгое время почувствовав некоторое облегчение. Ей не пришлось рассказывать свою неполную, состряпанную наспех историю без посторонней помощи. Либерштетт сама помогала ей с ложными показаниями. Эмилии оставалось лишь кивать и соглашаться, подтверждая, что кто-то мог подмешать ей в джин-тоник «нокаут-капли».

– То есть вы не знаете, как и с кем покинули бар?

– Нет. Я очнулась уже здесь, у ваших ворот, когда кто-то подхватил меня и отнес внутрь.

– Это был Якоб, моя правая рука.

Либерштетт приложила два пальца к губам, будто призывая Эмилию помолчать, – вероятно, неосознанный жест, пока она размышляла.

– Откуда вы знаете про «Амброзию»?

«Цорбах и Алина рассказали мне об этом месте».

– Я… я не уверена.

Либерштетт вздохнула и снова надела очки.

– Понимаю. Не будем сейчас углубляться. Якоб проводит вас в вашу комнату. Отдохните, а завтра, после утреннего осмотра, поговорим снова, когда я закончу свои дела.

Она закрыла папку на столе и поднялась.

– Это очень любезное предложение, но, пожалуй, я лучше пойду домой, – сказала Эмилия.

В мыслях она уже проигрывала ожидаемый диалог – как Либерштетт начнет убеждать ее остаться хотя бы на ночь, пока они не разберутся с травмами и не уведомят полицию. Эмилия собиралась немного поспорить, а потом согласиться на случай, если те мужчины все еще поджидали ее за воротами.

Однако Эмилия не рассчитывала на то, что Либерштетт вообще не допустит никаких разговоров на этот счет. Врач просто сказала:

– Ни в коем случае. Вы пока не покинете «Амброзию».

– Простите? Но разве это не мой свободный выбор?

– Нет.

– Нет?

– Не раньше, чем я разберусь, что с вами делать.

– Что вы имеете в виду? – спросила Эмилия, чувствуя, как по телу разливается угрожающее оцепенение. И дело было не в обезболивающих, которые ей только что дали, а в словах Либерштетт.

– Видите ли, Бекки, все это… немного странно. Мало кто знает о нашем существовании и об этом месте. Наше учреждение конфиденциально. Мы не даем рекламу, работаем только по сарафанному радио. Так что трудно поверить, будто те, кто вас избил, случайно решили бросить вас именно у наших ворот. В сущности, это просто невозможно.

– Вы сейчас задаете вопрос?

Либерштетт подошла ближе и покачала головой:

– Нет. Я просто констатирую, что кадры с нашей камеры видеонаблюдения у входа оставили меня в недоумении, Бекки. Потому что на них видно, как двое мужчин вытаскивают вас, словно животное, из багажника темного универсала БМВ и бросают прямо перед нашими воротами. Без документов, без телефона. Без чего-либо, что помогло бы нам вас идентифицировать. К сожалению, номерной знак машины был слишком грязным, чтобы отправить за ней курьера.

«Курьера?»

– Но, значит, вы видели, что я говорю правду. Что их было несколько, этих мужчин.

Либерштетт кивнула.

– Как я уже сказала: трудно представить, что преступники сами привезли вас в «Амброзию». Это просто не имеет смысла. Только если вы назвали мужчинам этот адрес, на что, кстати, указывает и маленький клочок бумаги с нашим адресом, который мы нашли в вашем кармане.

Эмилия закрыла глаза и почувствовала, как кровь приливает к щекам.

«Они обыскали меня».

– Но зачем вам было это делать, Бекки? – продолжила Либерштетт. – Пока я не разгадаю эту загадку, пока не узнаю, кто вы на самом деле, я, к сожалению, не могу вас отпустить.

Туфли странной женщины-врача, руководившей этим еще более странным «санаторием», скрипнули, когда она направилась к двери. Перед тем как открыть ее и позвать мужчину, которого называла своей правой рукой, она сказала:

– Ах да, прежде чем вам в голову придут какие-то неуместные мысли, Бекки… Знайте одну вещь, помимо того, что вы теперь в безопасности: системы наблюдения, о которых я упоминала, работают в обе стороны.

– Что вы имеете в виду? – Оцепенение Эмилии усилилось.

– Ну, они не только не позволяют посторонним проникнуть внутрь, – ответила Либерштетт.

«Они никого не выпускают наружу!»

Либерштетт не нужно было заканчивать фразу, чтобы Эмилия поняла, насколько смертельно опасную ошибку она совершила этой ночью.