Они жили в Акрополис-плейс уже шесть месяцев.

Уже шесть месяцев Кэтлин слушала, как “блюберд” заезжает во двор. Маленькие детали, которые она уже знала наизусть, составляли жизнь. Тем утром Кэтлин скользила от одного края бассейна к другому, а потом обратно. Она оперлась спиной на бортик и зажгла сигарету, которую не собиралась курить, слушая, как ее семья молча поднимается по лестнице и как Вирджил открывает дверь квартиры 14Б. Она слышала, как муж зовет ее, и когда Натаниэль вышел на балкон, она посмотрела на своего старшего сына – его длинные руки и ноги, его каштановые волосы и угловатые плечи – и подумала о том, о чем думала так часто, смотря на него: что было, то прошло.

Николас, слишком уступающий брату в росте, хотя был младше всего на год, схватился за перила балкона рядом.

– Мама в бассейне! – крикнул он.

Уже ничего не поделаешь. Кэтлин уже столько раз пыталась разобраться, что тогда произошло, но все безуспешно. Она не виделась с Билли Бласко, пока училась, но после университета они один раз встретились, осенью сорок восьмого, через каких‐то три месяца после того, как она вышла за Вирджила и переехала в Потакет.

Миссис Беккет не раз проводила у себя в голове полноценные судебные процессы касательно того, что она сделала, что было правильно, а что неправильно, и каждый раз приходила к одному и тому же выводу: Натаниэль – это только ее дело, и ничье больше.

Ее решение сказать Вирджилу “да” означало, что она скажет теннису “нет”, и хотя тогда Кэтлин считала себя хорошей теннисисткой, она не была уверена, что сможет стать великой.

Она поверила было скауту по имени Рэнди Роман, этому тщедушному и странно самодовольному мужчине из Бруклина, который в течение ее последнего года в университете уверял Кэтлин, что Уимблдон у нее в кармане, говорил, что будет ее менеджером, объездит с ней всю страну – а если у нее здесь все получится, то и всю Австралию, – ровно до того момента, когда он приобнял ее и схватил за ягодицу. Кэтлин отказалась от его предложения не потому, что любила Вирджила Беккета больше тенниса, а потому, что не любила проигрывать.

Маргарет Осборн Дюпон, лучшая теннисистка мира, тоже жила в Уилмингтоне, и Кэтлин начала задумываться, сколько чемпионок по теннису может вместить один город. Как только рука мистера Романа оказалась на ее заднице, она внезапно осознала, что не может быть уверена в том, что побьет рекорд Маргарет Осборн Дюпон. Выйти за Вирджила казалось ей более надежной стратегией. Может, она не победит, но и не проиграет.

Вскоре Кэтлин начала сомневаться, правильно ли она поступила. Вирджил согласился на первую подвернувшуюся работу. Кэтлин знала, что он лентяй, но чтобы настолько…

Эту работу ее отец назвал бы “сомнительным предприятием”: какое‐то мутное страховое агентство, еще и в Потакете, штат Род-Айленд. Кэтлин там была один раз, на матче в Брауне. Когда Вирджил сказал ей, что он сделал и что они переезжают, она обманывала себя, вспоминая милые ресторанчики района Армори и экскурсию в библиотеку “Провиденс атенеум”.

В университете Кэтлин изучала английскую литературу, собственными глазами видела первые издания По и Уитмена и, стоя среди бесконечных полок и вдыхая аромат стареющих страниц стихов, чувствовала почти религиозный трепет. Билли присылал ей не только письма, но и книги, которые она ставила на самое видное место на книжной полке. Он рассказывал ей про своих любимых чехословацких писателей с непроизносимыми фамилиями: Гашек, Кукучин, Цигер-Гронский – Кэтлин начинала читать каждую книгу из присланных Билли.

В июне сорок восьмого, после свадьбы, когда Вирджил и Кэтлин собрали вещи и проехали триста миль от Делавэра до Род-Айленда, они определенно не были готовы к тому, что их там ожидало.

Приехали они в пасмурный день, и город сразу произвел на них сильное впечатление. Текстильные и металлургические заводы Потакета во время Великой депрессии закрылись или переехали на юг, где за труд можно было платить меньше. Все сотрудники остались без работы.

Из нового дома Вирджила и Кэтлин на Бенч-стрит открывался вид на старый хлопчатобумажный комбинат Слэйтера.

Кэтлин убеждала себя не воротить нос; она понимала, что муж не умеет считать деньги. Когда Рут умерла, Кэтлин узнала от адвоката, что Уолтер Лавлейс изменил завещание и пожертвовал львиную долю своего имущества, включая домик в горах со всем содержимым, в фонд поддержки ветеранов, а Кэтлин оставил совсем немного. Несмотря на то что между ними было, Кэтлин не держала на него зла. Этих денег более чем хватило на первый взнос за дом, и ежемесячный платеж был им вполне по карману. Она сказала Вирджилу, чтобы он сам выбрал дом.

Дом, который приглянулся Вирджилу, был подходящего для молодой семьи размера, и его недавно покрашенные в канареечно-желтый стены с белой каемочкой радовали глаз. Кэтлин не могла не признать, что дом был миленький: острая крыша, труба из красного кирпича и камин, занимавший почти половину гостиной. Вокруг дома был участок в приличном состоянии, а у крыльца стоял могучий старый дуб. Проблема была в районе. Кроме их дома на Бенч-стрит были только многоквартирные дома, в которых раздавались отчаянные крики безработных жильцов.

В свой первый вечер в Потакете они вышли на прогулку. Вирджил, чувствуя сомнения Кэтлин, обнимал ее за плечи и показывал на крыши на соседних Уолнат-стрит и Уэлкотт-стрит с их пышной зеленью.

– Вот это я понимаю, жизнь! – сказал он.

Кэтлин не понимала, что он имеет в виду: настоящее или будущее.

В желтом домике не было электричества и ни одной исправной лампочки. Пока Вирджил был на работе, Кэтлин проводила время в компании веника, ведра и швабры, сметая из углов паутину и оттирая до блеска каждый уголок. Особенно плачевным было состояние кухни: заднюю стенку ледника, например, облепила черная плесень. В шкафчиках для еды и посуды был разбросан мышиный помет, а мохнатые трупики ждали ее в подвале, вместе с ползущей по стенам подозрительной слизью, которая будто пыталась утащить дом под землю. Ванная, облицованная черно-розовой плиткой, была слишком большой, а сама ванна порыжела от ржавчины из водопровода.

Прижились они при этом довольно быстро. Мебель, которую они заказывали, привезли, телефон подсоединили. Кэтлин сразу начала ходить в местный женский спортивный клуб, но быстро обнаружила, что у всех остальных женщин уже имелись дети, и это была единственная тема, которую они были готовы обсуждать.

Ее удивило то, насколько сильно по ней ударило одиночество, она как будто вернулась в детство и ощутила ту же боль. От нечего делать Кэтлин Беккет начала фантазировать о жизни Кэтлин Лавлейс, теннисной чемпионки, ее сестры-близняшки в альтернативной вселенной, которая путешествовала по миру с настоящим менеджером, позировала для фотографий и побеждала Маргарет Осборн Дюпон в Уимблдоне на глазах у тысяч людей.

Шли недели, и Кэтлин почти физически чувствовала, как талант покидает ее тело. Она удивлялась тому, как ноют мускулы без тренировок. Женщины в клубе делали комплименты ее фигуре. Ей казалось, что она сходит с ума.

Когда мясник рассказал ей, что мэрия Потакета строит автомагистраль в каких‐то четырех улицах от них, Кэтлин весь вечер проплакала, запершись в спальне.

Ей становилось легче только по вечерам, когда Вирджил возвращался с работы. С подачи Кэтлин их вечерние прогулки тем летом стали традицией. На прогулках они многое стали обсуждать: как жизнь привела их сюда, за что в этой жизни они были благодарны, насколько лучше жить в Потакете, чем оставаться в Делавэре, как их друзья. В основном они развлекались тем, что пародировали прохожих. Вирджил так умел изображать пьяного, что она каждый раз хохотала до колик.

В один прекрасный день Кэтлин забавы ради надела плащ на ночнушку и стала рассматривать свое отражение в зеркале. Она рассмеялась. Она на самом деле выглядела как какая‐то сумасшедшая героиня романа. Эмма Бовари Потакета. Берта Мейсон. “Какая жена в литературе вообще в своем уме?” – подумала она, растрепала волосы, криво накрасила губы и, довольная своим костюмом, вышла на улицу, оттуда по мосту на Эксчейндж-стрит и к офису страхового агентства “Манифест”.

“Манифест” располагался в одноэтажном кирпичном здании на Хай-стрит, в одном квартале от библиотеки, рядом с магазином электроники. Она была там только один раз, знакомилась с коллегами Вирджила, никто из которых, насколько она могла судить, не обладал никакими выдающимися качествами.

Внутри было четыре четырех скромных кабинета и крохотная стойка администрации. Стойку украшала нездорового вида девица, жевавшая жвачку. Когда Кэтлин зашла, девица оторвала взгляд от своей пилки для ногтей.

Кэтлин подмигнула ей и приложила палец к губам.

– Я жена Вирджила, – прошептала она.

Девица оглядела ее с ног до головы и указала пилочкой для ногтей на его кабинет. Кэтлин подошла к двери, открыла ее и заорала: “Люби меня!”, а потом зашлась в хохоте.

Вирджил подпрыгнул на стуле, как будто в него стреляли.

– Кэти, какого черта? – спросил он. – Ты так по улице шла?

Он вывел Кэтлин из здания, посадил ее на переднее сиденье своего “нэша” и подвез до Бенч-стрит. Он высадил ее у дома, не проронив ни слова.

Это было в сентябре 1948 года. Они три месяца как поженились, а знакомы были почти четыре года. Следующим утром Кэтлин села писать письмо Билли. Она надеялась, что его адрес в Уилмингтоне не изменился.

Она рассказала ему, что закончила университет, вышла за Вирджила и переехала в Род-Айленд. Она написала, что сохранила книги, которые он ей прислал, когда получается, играет в теннис, но в соревнованиях больше не участвует. Она не забыла его и надеется, что они скоро встретятся. Она на секунду замешкалась, а потом решительно написала: “Вирджил работает допоздна по средам и четвергам”.

Письмо было коротким, и она не написала свой номер телефона, но у Билли будет ее новый адрес, который она указала на конверте. Опуская письмо в почтовый ящик, она понимала, к чему это приведет, и потому совершенно не удивилась, когда поздним утром в следующую среду, к дому подъехала незнакомая машина.

Кэтлин бросилась в спальню, сняла халат и переоделась в зеленое платье-трапецию.

Когда зазвонил звонок, она быстро посмотрела на себя в зеркало, расправила плечи и открыла дверь. Они не виделись шесть лет.

Кэтлин, которой недавно исполнилось двадцать два, гадала, какой он ее увидел, потому что для нее Билли Бласко изменился до неузнаваемости. Он был в костюме. Он стоял у нее на пороге: те же брови, те же впалые глаза, но грустное выражение его лица стало суровым, и его непослушные волосы были острижены. Коротко. Он стал американцем. Они стояли и смотрели друг на друга, Кэтлин покраснела, за что‐то злясь на себя – может, за то, что так долго тянула с этим, – и на минутку запаниковала. Она было подумала, что это ужасная идея и что, может, она вовсе не знает этого человека, но Билли вдруг поднял руку и положил ей на плечо.

Он погладил ее по плечу, как в тот день, когда он впервые ее поцеловал, и Кэтлин внезапно осознала, что руки Вирджила всегда двигались по ее телу вверх, а руки Билли всегда двигались вниз, и в тот момент она точно поняла, что предпочитает.

Кэтлин пригласила его в гостиную.

Она показала ему полки у камина, где стояли книги, которые он ей прислал. Билли на книги и не взглянул.

– Я здесь, – сказал он и потянул ее за собой к дивану.

Они не произнесли этого вслух, но, когда они сели на диван, оба поняли, что ее новый брак не имеет абсолютно никакого значения. Кэтлин не спрашивала, женат ли Билли, но на его руке кольца не было. Может, он его снял? Он сказал, что потерял на войне всю семью. Елену и Ану. Родителей. Бабушку и дедушку. Двоюродных братьев и сестер. Все мертвы.

– И моей… – сказала Кэтлин, – … моей семьи тоже больше нет.

Тот мост в его родном городе, о котором он ей рассказывал, мост, который взорвали и построили заново, снова разбомбили. И никто не знает, когда его починят и починят ли.

Билли Бласко просидел у нее до половины пятого. Больше времени у них не было, но им и не нужно было больше. Они оба знали, что он приехал не просто так.

Летом сорок второго Билли научил ее последнему теннисному приему. Он называл его “мост”. Он спросил, знает ли она, зачем нужен мост.

– Я знаю, что такое мост, придурок, – засмеялась она.

– Я не об этом спросил. Зачем нужен мост?

Кэтлин уставилась на него.

– Чтобы переходить через реку.

– Мост – это переход, да. А еще это ловушка.

Он велел ей взять в руки ракетку.

Отец Билли говорил, что тогда люди на мосту попали в ловушку. Люди умерли, просто возвращаясь домой. Чтобы почтить их память, он изобрел этот прием.

– Его нельзя использовать слишком часто, – сказал Билли, – иначе его можно будет предсказать или скопировать. Но “мост” приносил Петру Блашко победу во всех матчах, где он его использовал.

Билли велел Кэтлин встать на середину задней линии и отошел обратно на свою половину поля. Несколько минут они оба били с лета, и все шло как обычно.

Постепенно Кэтлин начала замечать, что удары Билли понемногу становятся короче. Он постепенно приближался к сетке, заманивая ее все ближе, пока она была сосредоточена на мяче, и вот она в ловушке.

– Мы на мосту! – крикнул он, и вот они продолжали бить с лета уже на расстоянии нескольких метров друг от друга, разделенные сеткой. Билли спросил, готова ли она. Она кивнула.

– Сейчас рванет, – сказал он, и повернул свою ракетку под необычным углом.

Мяч полетел в ее сторону, быстро и неумолимо, и Кэтлин поняла, что ее рука не успеет принять нужное положение. Она кое‐как отбила мяч, и Билли, предугадав направление полета, отправил его изящным неберущимся резаным в самый угол левого квадрата подачи.

Кэтлин не злоупотребляла “мостом” и использовала его только в случае необходимости. Он принес ей победу в финале чемпионатов 1947 и 1948 годов, и тем вечером, когда Билли расстегнул ее платье на диване в гостиной ее нового дома и провел руками вниз по ее оголенной спине, она поняла, что происходит: если она пойдет за Билли Бласко, куда бы он ни шел, она вряд ли сможет (или захочет) вернуться домой.