Кэтлин почти ничего не знала о Калифорнии, откуда был родом ее муж. В августе, увидев домик, где жил его отец – по сути просто хижину, в которую кто‐то провел телефон, поразительно ненадежно втиснутую между скал хребта Санта-Лючия прямо над океаном, – и слушая фирменные истории Коука про убийства, отрезанные и вновь пришитые пальцы, о его карьере в кино и его дурацких рыбах, Кэтлин в очередной раз задумалась о том, зачем она согласилась выйти за Вирджила Беккета.

Дело было весной сорок восьмого, после ее последнего межуниверситетского теннисного турнира. Кэтлин оставался месяц до выпускного, и она только что победила Линду Кент, чемпионку Университета Мэриленда, выиграв матч-пойнт в партии из шестнадцати геймов. Они шли ноздря в ноздрю, но последнее очко досталось Кэтлин. Ей аплодировали стоя. Доктор Уильям Карлсон, глава Университета Делавэра, который пришел на матч с дочкой, отстоял очередь, чтобы пожать ей руку. Он сказал, что она поразительно вынослива для женщины, надо же – шестнадцать геймов подряд!

Доктор Карлсон провел войну, строя авиабазы в Арктике, за что получил орден Почетного легиона. Он повторил, что никогда такого не видел, взял ее за запястье и поднял ее руку вверх, как будто она принадлежала ему. Кэтлин было неловко.

Она попозировала фотографу на корте. Один из снимков доктор Карлсон велел распечатать и вставить в рамку, чтобы повесить ее в библиотеке, рядом с фотографиями других успешных выпускниц.

Университет Делавэра только недавно перешел на совместное обучение, поглотив Женский колледж Делавэра и превратив его в Школу искусств и наук. Новый ректор, отвечая на бесконечные звонки встревоженных преподавательниц, студенток и выпускниц, озаботился тем, чтобы показать женщинам, что им здесь рады, так что фото Кэтлин в теннисной форме с ракеткой “Данлоп голд уинг” на плече повесили рядом с тремя самыми известными девственницами университета: Морин Кентербери, решавшей на доске уравнение, Джоанн Лаббл в белом халате у ряда пробирок и Мередит Мезник с секатором в университетских теплицах. Подпись под фотографиями – Кэтлин она никогда не нравилась – гласила: “Выдающиеся женщины УД”.

Конечно, Вирджил тоже пришел. Он не пропустил ни одного ее матча в Делавэре, а как‐то раз даже одолжил у кого‐то обшарпанный “плимут” 1936 года и приехал с друзьями поболеть за нее в Нью-Хейвене. Перед матчем Кэтлин иногда поднимала взгляд и видела, как он смотрит на нее с трибуны. В эти моменты она не могла поверить, что этот красавчик принадлежит ей, и ей приходилось напоминать себе об этом.

Тем октябрьским вечером в библиотеке, когда Вирджил заковылял в ее сторону, Кэтлин удивилась, когда он остановился у стола, за которым она сидела.

Симпатичные парни не обращали на нее внимания – она была слишком высокая, – но вот перед ней стоит красавчик по кличке “Таб” и пытается починить какую‐то явно не сломанную часть своего деревянного костыля. Он посмотрел на нее из‐под светлой челки.

– Теннис в библиотеке? – спросил он.

Кэтлин залилась краской. Только через несколько месяцев она признается, что Уолтер умер за неделю до их встречи, что ее мать плохо себя чувствовала и что она была в теннисной форме, потому что у нее закончилась чистая одежда, а постирать грязную было некому. Она показала пальцем на пластинку Чарли Паркера, которую он держал в руках, и спросила, играет ли он на саксофоне.

– Играю ли я на саксофоне… – ответил он.

Только через два дня Кэтлин поняла, что на вопрос он не ответил.

Кэтлин Лавлейс не была тщеславной. Она прекрасно осознавала недостатки своей внешности. Лицо у нее было из тех, на которые лучше смотреть под углом. Глаза слишком широко расставлены, нос слишком близко к нижней губе – Рут как‐то посоветовала ей говорить людям, что черты лица у нее голландские и бельгийские, – но Кэтлин не могла не признать, что входить в университетскую столовую под ручку с Вирджилом Беккетом было приятно. Он был широкоплечим парнем с рельефными мускулами, которые, как она позже выяснит, не заработал. Он никогда не занимался спортом. Его светлые волосы были разделены косым пробором. Одна из прядей вечно падала ему на глаза, как будто бросая всем вызов: “Попробуй в меня не влюбиться”.

Кэтлин редко вспоминала Билли Бласко, когда была с Вирджилом, хотя, оставшись наедине с собой, она легко могла воспроизвести каждую деталь каждого мгновения, проведенного вместе. Эти жаркие дни за теннисным центром, когда они лежали рядом, обнаженные, и обсуждали теннис, или ночи, когда Кэтлин ускользала из своей комнаты и они долго гуляли вдоль Брендивайн-крик, проходили мимо мартышек в зоопарке и погружались в черный городской воздух Вашингтона. Названия магазинов и рекламные щиты казались звучными и волшебными – “Плейхаус”, “Ландшафтное бюро Джой”, “Пианино и оргáны Г. Ф. Робелона”, “Ле Мар – седьмое небо моды”, – и Кэтлин помнила, в какой восторг она пришла, услышав как‐то ночью полицейскую сирену; как на них в темноте неслась машина, как бешено колотились их сердца, как они забежали в фойе огромного здания “Дюпон” и чуть не врезались в витрину “Мэншур & Приттимэн”, с которой на них смотрели манекены в строгих мужских костюмах. Или те ночи, когда они доходили аж до железнодорожной станции, чтобы Билли показал ей часы “в романском стиле”.

Они говорили о его старших сестрах, Елене и Ане, о которых он все время волновался. А когда Билли уже не мог о них говорить, они выбирали тему полегче, вроде огромного гардероба Рут – вещи в нем были ей уже не по размеру, и она их давно не носила, но каждый Новый год отправляла в прачечную, чтобы их погладили и накрахмалили, – или обсуждали странную привычку Уолтера полоскать горло перекисью водорода. Кэтлин слушала внимательнее, когда Билли говорил о чем‐то “настоящем”, как он это называл: о войне, политике или книгах (именно Билли посоветовал ей взять в библиотеке роман под названием “Назаретянин”, который оказался таким тяжелым, что ей было неловко нести его домой). Такими ночами они говорили, казалось, обо всем на свете, а потом она клала голову ему на плечо, и они молча сидели на вокзальной скамье в ожидании одинокого глаза прибывающего поезда.

Кэтлин казалось, что она может воспроизвести каждое слово из их разговоров, и даже той осенью, когда отец с каменным выражением лица вез ее к частному военному врачу в Филадельфии, даже когда он молча высадил ее на углу Уолнат-стрит и Тридцать седьмой улицы, не открывая дверь и не выходя из машины, даже когда Кэтлин молча увел от отца странный человек, с которым они прошли по территории Уортонской школы бизнеса, по Локустуолк, и вошли в здание со странным офисом в задней части – клинику для ветеранов, как потом сказала ей медсестра, и даже после, когда с ней уже все было хорошо, и когда Уолтер и Рут орали друг на друга, орали на нее и навсегда запретили ей видеться с “этим жидом”, ее воспоминания о тех двух месяцах летом сорок второго, оставались чистыми и нетронутыми.

Весной сорок восьмого, когда Вирджил смотрел, как Кэтлин уничтожает Линду Кент на теннисном корте, Уолтер был уже мертв, Рут и ее поджелудочной железе оставалось всего несколько месяцев, и Кэтлин не видела Билли целых шесть лет.

Когда он писал ей письма – довольно часто, – она иногда на них отвечала. Она знала, что он устроился ассистентом в институте Альфреда И. Дюпона в отделение детской ортопедии. Он все еще был где‐то недалеко.

В конце каждого письма Билли говорил, что хочет пригласить ее к себе, и всегда указывал свой номер телефона. Кэтлин не звонила. Она не звала его встретиться в университете или посмотреть один из ее матчей, но иногда ей казалось, что Билли где‐то на трибунах, и когда она искала Вирджила в толпе, она ловила себя на том, что ищет и Билли. Она надеялась, что они никогда не встретятся. Она знала, что, если увидит его вживую, он предложит ей выйти за него замуж, а этого она не могла допустить. Она боялась, что согласится.

В конце концов Кэтлин каждый раз приходила к одному и тому же выводу: она вышла за Вирджила Беккета, потому что с ним было легко. Он был на два дюйма ниже ее, но они подходили друг другу. Они были “фруктами из одной вазы”, как однажды подметила ее подруга Патриция.

Кэтлин Лавлейс думала, что любить Вирджила Беккета будет нетрудно, и знала, что рядом с ним она может контролировать свои чувства. Билли был интеллектуальным и серьезным, а Вирджил – расслабленным. Смешным. Они все время болтали, но никогда ничего важного не обсуждали. Кэтлин не помнила, чтобы хоть раз видела Вирджила с книгой в руках. Хотя война закончилась три года назад, он ни разу не упоминал о ней. События как бы проходили мимо него, как будто они смотрели на движение мира из окна неподвижного поезда. Они говорили об общих друзьях, матчах Кэтлин или вообще ни о чем. Они никогда не ссорились. Когда Кэтлин позировала для той самой фотографии в библиотеке, Вирджил стоял за фотографом, паясничал и ставил ему рожки. Потом он угостил ее ужином в “Таверне Афины” – их любимом греческом ресторане, – и когда он достал обручальное кольцо с опалом и протянул его ей над влажным ромбом пахлавы, она сказала “да”.

Тем утром, глядя на бассейн с балкона, Кэтлин отерла двумя пальцами пот с шеи, зашла обратно в комнату и подошла к шкафу. Она потянулась к верхней полке. Там, за коробками прокладок и баночками мидола, лежал ее старый красный купальник времен университета.

Когда Кэтлин была беременна Натаниэлем, она весила почти в два раза больше нормы. Врачи говорили ей есть поменьше, а она с недоумением отвечала, что ест столько же, сколько всегда. Ее просто разнесло. Ее тело как будто ожидало, что через шесть месяцев попадет в аварию, и готовило подушки безопасности.

Сначала Кэтлин была в ярости. Ни на одном из курсов биологии и сексуального воспитания в старшей школе никто не объяснил, что на самом деле происходит во время беременности, и Кэтлин была шокирована тем, как увеличилось ее тело. Больше стали руки, ноги и даже шея. Она перестала носить свое новенькое обручальное кольцо и другие украшения. Ее груди быстро высохли, когда она перевела младенца на молочную смесь, но уплотнились и обвисли. Ей казалось, что она таскает на себе две горы мяса, которые покалывало и иногда пронзало болью. Врачи уверяли ее, что после родов она снова похудеет, и в основном так и произошло – но ее фигура не стала и никогда не станет прежней. Все то же самое повторилось и с Николасом.

Теперь, когда мальчики постоянно требовали внимания, Кэтлин привыкла прятать свое тело и одеваться максимально быстро. Она избегала зеркал и иногда даже смотрела на тело Вирджила с завистью. Он почти не изменился со времен университета, и по сравнению с ним Кэтлин чувствовала себя постоянно меняющимся пейзажем, как внутри, так и снаружи. Это было поразительно несправедливо.

В спальне Кэтлин с усилием подняла ногу и запихнула ее в купальник. Потом другую. Она была готова к поражению, но, к ее искренней радости (хоть и пришлось немного потрудиться и растянуть ткань), она натянула лямки на плечи и провела руками по животу и бокам, любуясь тем, как купальник все сгладил. Затем она обернула вокруг бедер полотенце и надела старые теннисные туфли. Она двинулась ко входной двери, захватив по дороге сигареты и маленький радиоприемник, чтобы слушать музыку.

Утро в их дворике было тихое. В квартирах никого не было. Все пожилые соседи отправились в церковь. Вода была чистой и как будто ждала ее. “Она голубая, как во сне” – подумала она, снимая туфли.

Она спустилась по маленькой металлической лестнице в воду, гладкую и согретую лучами осеннего солнца, и внезапно Кэтлин Беккет почувствовала себя невесомой.

Ее тело всегда хорошо реагировало на свежий воздух – хотя бы это с годами не поменялось. Она несколько раз проплыла от бортика до бортика и вернулась обратно, отметив про себя, что так хорошо она себя давно не чувствовала. Она коснулась дна пальцами ног, начала двигать коленками и наблюдать за волнами, расходящимися вокруг. Все мысли о звонке той женщины и о том, что это значит, исчезли. Включив радио, она думала только о том, что Вирджил скоро вернется. К тому моменту, как “блюберд” подкатил к зданию, Кэтлин слушала новости уже два часа и знала, что сделали русские.

“Спутник-2” запущен в космос, и на борту радиопередатчики, телеметрическое оборудование, системы контроля уровня кислорода и температуры и два фотометра, измерявших солнечную радиацию и космические лучи, а под спутником, в крошечной конической кабине под давлением – маленькая собака по кличке Лайка.