«Восемь недель», – предположила Кэтлин Беккет. Срок был около восьми недель, и, учитывая ее предыдущие беременности, все шло как положено.

Было воскресенье. Ноябрь. Необычно тепло для этого времени года. Кэтлин лежала в кровати, пока не услышала, как Вирджил подгоняет мальчиков на улицу и сажает в машину, и тогда медленно поднялась, подождала, когда поднимется тошнота, и побежала в ванную блевать.

Они были в браке девять лет и встречались в колледже, но только полгода назад, когда они переехали обратно в Делавэр, Вирджил решил ходить в церковь. Одним апрельским вечером он пришел домой с работы, как обычно, долго принимал душ, а когда вышел, вытирая голову полотенцем, объявил, что больше не будет пропускать ужин. И что надо бы им начать ходить в церковь.

Меньше недели спустя он уволился. Сказал Кэтлин, только что пора что‐то менять. И, возможно, им придется уехать из Потакета. А что она думает по этому поводу?

Кэтлин была очень рада. Она сказала, что абсолютно не возражает против переезда из Род-Айленда. Они жили в желтом домике на Бенч-стрит почти десять лет, с сорок восьмого, но мальчики уже подрастали. Она понимала желание переехать, и ей нравилась эта идея, но то, что Вирджил внезапно захотел ходить в церковь, казалось ей просто странным. До этого момента ее мужу хотелось разве что играть в гольф, а еще лежать дома и слушать бибоп или джаз. Конкретно Чарли Паркера, но было еще несколько имен, которые Кэтлин не могла запомнить: Сонни Роллинз, Телониус Монк, Диззи Гиллеспи, Стэн Гетц. Кэтлин всегда понимала, что Вирджил вернулся с работы, потому что, как только он входил в дом, начинала крутиться одна из его пластинок.

Ее муж был красивым, добродушным парнем из Монтерея, штат Калифорния. Однажды он побывал на концерте Чарли Паркера в Монтерее и когда‐то давно говорил, что хотел бы играть на саксофоне, но пока так и не собрался, так что в заявлении про церковь Кэтлин больше всего удивила решительность.

Они начали ходить в церковь в свое первое воскресенье в Ньюарке.

Они остановились на Первой пресвитерианской церкви в Уилмингтоне, хотя туда и надо было добираться на машине. Вирджилу она нравилась своими размерами: это была огромная неоготическая постройка с острой крышей, стрельчатыми окнами с витражами и гранитными контрфорсами, напоминавшими ему один собор, который он видел в Италии.

Кэтлин было все равно: в эту церковь она ходила в детстве. Здание красивое, но красота была старинная и какая‐то строгая.

Скамьи были обиты красным бархатом. Белые с золотом ступени поднимались к вычурной золотой кафедре, с которой говорил преподобный Эндрю Андерхилл.

Кэтлин его не знала. Молодой и пухлый – слишком толстый для своего возраста, подумала Кэтлин, – женщинам он представился как “преподобный Энди” голосом, который звучал как украденный у кого‐то другого.

Пару лет назад он заменил преподобного Уоллиса, которого Кэтлин с семьей знали и любили. Преподобный Эндрю Андерхилл любил Послание к Ефесянам и так часто читал куски оттуда, что Кэтлин начинала беспокоиться за его здоровье.

– И живите в любви, – вещал он каждое воскресенье, – как и Христос возлюбил нас и предал Себя за нас в приношение и жертву Богу, в благоухание приятное[2].

Пожимая ему руку после службы, Кэтлин замечала, что он тщательно ухаживает за ногтями. Они слушали его проповеди всего полгода, но преподобный Энди заходил в гости к Кэтлин уже несколько раз, надеясь, что его пригласят остаться на ужин.

“Я бы тоже была священником, – часто думала она, – если бы мне каждый день кто‐то готовил ужин”.

Кэтлин вышла из туалета и начала прибираться. Много времени это не заняло. Их временная квартира, 14Б, была меньше, чем дом в Потакете. Большая часть их вещей все еще лежала в коробках в кладовой Акрополис-плейс. Вирджил говорил, что они поживут там всего месяц, пока не найдут дом поближе к Уилмингтону, но месяц быстро превратился в три. Потом в шесть. “К ноябрю точно съедем”, – говорил он, а сейчас думал, что, скорее, к Рождеству. Или после Рождества.

Кэтлин убрала кровати. Она подняла одежду, которую мальчики бросили на полу своей комнаты, и пошла на кухню. Когда она увидела, что Вирджил оставил яйца в сковородке, ее дважды вырвало в раковину. Опершись подбородком на руку, чтобы перевести дух, она включила кран на полную мощность. Она все помыла. Потом вспомнила, что у Вирджила была в шкафчике бутылка чего‐то алкогольного за банкой сала “Уайт кёнел”. Она подвинула банку с солдатиком на этикетке и нашла ее.

Кэтлин открутила крышку и отхлебнула виски. Это помогло. Из своего опыта с Николасом и Натаниэлем она знала, что немножко алкоголя ей можно, особенно в те дни, когда она чувствовала себя странно.

Зазвонил телефон.

Кэтлин взяла себя в руки и ответила.

Когда она узнала голос звонящего, она шумно выдохнула через нос.

– Доброе утро, мистер Беккет. Как вы? – сказала она и посмотрела на часы на кухне.

В Калифорнии было шесть тридцать утра. Вряд ли он задумался, не слишком ли рано звонит.

– Я хочу поговорить с сыном, – сказал отец Вирджила.

Когда Кэтлин в день своей свадьбы познакомилась с Колсоном Беккетом, она мгновенно поняла, в кого ее муж пошел внешностью. Лицо Коука напоминало старую перчатку для бейсбола. Кэтлин не могла понять, где у него морщинки, а где шрамы. Волосы, которые он каким‐то чудом еще не потерял, стояли на голове одним белым колтуном, и у него была жиденькая седая борода, которую, по словам Вирджила, он никогда не стриг, но она при этом не становилась длиннее. Когда Вирджил сказал ей, что его отцу всего пятьдесят два, Кэтлин была в шоке. Зубы у него были цвета горчицы, а голос хриплый от мокроты. Он все время курил. Тем летом, когда они с Вирджилом пошли в кино на “Сокровища Сьерра-Мадре”, они смеялись до слез над тем, как старый старатель похож на Коука.

В этом июле, когда они только заселились в новую квартиру, Коук позвонил сообщить, что плохо себя чувствует – Вирджил сказал, что это что‐то в груди, и обычно Коук не жалуется. Айрини, младшая сестра Вирджила, наконец вышла замуж за какого‐то машиниста из Орегона, и Вирджил беспокоился за отца, который остался один, так что в начале августа, только переехав из Род-Айленда в Делавэр, вся семья поехала на другой конец страны его навестить.

Они с мальчиками ехали две долгие и жаркие недели в новеньком “бьюике блюберд” в Биг-Сур, штат Калифорния, чтобы пожить в крытой шифером лачуге в горах, где теперь жил Коук.

Когда они приехали, Кэтлин увидела, что шестидесятиоднолетний отец Вирджила вполне неплох. Ему просто было одиноко. Часами он держал их в маленькой прокуренной гостиной, хотя солнце светило ярче некуда и день был прекрасный, и рассказывал истории о Первой мировой. Кэтлин была благодарна, что он хотя бы оставлял самые жестокие истории на поздний вечер, когда мальчики уже спали.

Когда Коук не говорил о войне, он либо пилил Кэтлин за то, что она пытается прибраться, либо рассказывал о своем опыте в Голливуде – о том, как однажды он сидел в баре и его прямо там пригласили на роль в фильме “Сомнительная семерка”, который ни Кэтлин, ни Вирджил ни разу не видели.

Он утверждал, что играл там ковбоя в шляпе и на коне. Ему надо было скалиться на главного героя, и у него была одна реплика, которая менялась каждый раз, когда он рассказывал эту историю:

“Да вы попали, мистер Джефсон!”, или “Осторожно, мистер Джефсон!”, или “Кому‐то ты не нравишься, Джефсон”, или “На одной из этих пуль твое имя, Джефсон!”

Коук Беккет рассказывал о разных рыбах, которых ему удалось поймать. “Стальная форель, прямиком из реки Биг-Сур!”, огромный морской окунь, и змеезуб – “прямо здесь, на пляже!” В ржавой жестянке из‐под кофе “Дэнкер”, над металлическим тазом, служившим раковиной, рядом с горшком вялых ромашек, Коук хранил кусок натурального нефрита, который, по его словам, он нашел в пещерах Биг-Сура, возле родника.

Он говорил мальчикам, что это принесет им кучу денег, когда он умрет.

Кэтлин и Вирджил планировали остаться на три недели, но мальчикам приходилось жить в палатке на улице, а Коук курил с утра до поздней ночи. В конце концов они продержались всего девять дней, упаковали вещи в “блюберд” и начали долгое путешествие на восток, домой.

– Он с мальчиками в церкви, мистер Беккет, – сказала Кэтлин. – Я могу вам чем‐то помочь? Как вы?

На другом конце провода чем‐то зашуршали, и Кэтлин услышала, как он чиркнул спичкой.

– Нет, не можешь, – сказал он. – У меня есть дело к Вирджилу. Пусть позвонит, как только вернется.

– Я ему передам. Очень рада вас слышать, Коук! – сказала Кэтлин.

Он повесил трубку.

Кэтлин знала, что по телефону Колсон Беккет никогда не прощается. Звонить из Калифорнии слишком дорого, и Вирджил давно просил ее не обижаться на это. Не раз случалось, что Вирджил не успевал закончить предложение, как отец решал, что с него на сегодня расходов хватит, и бросал трубку.

Кэтлин положила трубку на место. Она вытерла и убрала посуду, протерла раковину и столешницу и воспользовалась возможностью как следует вымыть окно. Потом вышла из квартиры и пошла вниз в прачечную, забрать одежду, которую оставила в общей сушилке Акрополис-плейс. Складывая белье, она закурила и включила маленький радиоприемник на кухне. Она послушала половину какой‐то песни Элвиса.

В пятницу они с Вирджилом собирались съездить в Уилмингтон посмотреть “Тюремный рок” в кинотеатре “Квин”. Кэтлин не нравился Элвис, его лицо казалось ей похожим на датскую слойку с сыром, но в фильме была Джуди Тайлер, которую они видели летом в “Девушка из Бопа становится Калипсо”. Фильм глупый, но Вирджилу понравилось, и по пути к машине он прошептал ей на ухо, что она вылитая Джуди Тайлер, и чмокнул ее в щеку.

На следующий день она прочитала в “Женском журнале”, что Джуди Тайлер погибла в аварии в Вайоминге.

Родители Кэтлин умерли много лет назад, от двух разных видов рака. Ее отец, Уолтер Лавлейс, был лейтенантом морского флота. Он играл в бейсбол и немного увлекался боксом. Он собирал модельки поездов, и каждое Рождество запускал маленький поезд вокруг елки. В пассажирских вагонах сидели крошечные люди с подарками в руках. У локомотива, который Кэтлин не разрешали трогать, был рабочий буферный фонарь, а пар получался из жидкого азота.

Рут, мать Кэтлин, обожала танцевать. Она была родом из Филадельфии, где ее отец работал в Уортонской школе бизнеса. Их представили друг другу на мероприятии корпуса подготовки офицеров запаса в Университете Пенсильвании, где Уолтер, тоже собиравшийся присоединиться к преподавательскому составу, получал награду за свои заслуги на поле боя. Не обращая внимания на десять лет разницы и протесты родителей, они поженились, и в 1920 году стали жить вместе в семейном жилище Уолтера, двухэтажном доме с мансардой, возле гор в Уилмингтоне, штат Делавэр. До рождения Кэтлин Рут вела кружок танцев в начальной школе. Она на кухне учила Кэтлин вальсировать.

Рут и Уолтер Лавлейс денег на дочь не жалели, а вот внимания ей не хватало. У Кэтлин не было ни братьев, ни сестер. Когда она приставала к маме по этому поводу, та резко велела ей не задавать глупых вопросов. Отец просто хотел сначала посмотреть, каким ребенком будет Кэтлин, говорила Рут, а Кэтлин с самого детства была паинькой и вела себя очень прилично, так что ее родители остановились на одном ребенке.

Рут говорила, что, если бы с ней было трудно, они бы завели еще одного ребенка, чтобы это компенсировать. Но в результате Кэтлин в детстве часто была одна, и ей это совсем не нравилось. Она бродила по комнатам в поисках чего‐нибудь, чего она раньше не видела. Иногда она играла с соседскими детьми, которые оставались в Уилмингтоне на лето. Рут всегда с радостью приглашала их домой, но Кэтлин была выше всех, и это было очень заметно. Другие девочки либо дразнили ее, либо были невыносимо скучными, так что большую часть времени она проводила, лежа на животе в небольшом закутке в гостиной: делала уроки, читала или рисовала.

Больше всего Кэтлин хотела братика или сестричку, когда Рут и Уолтер ссорились. Они ругались часто и громко. Она знала, что они по‐своему любят друг друга, не держала на них зла и не думала, что они ругаются чаще других родителей. Правда, однажды ночью они так орали, что она вылезла через окно спальни на крышу и сидела там несколько часов, пока родители ее не хватились.

Она решила, что если когда‐нибудь и выйдет замуж – что вряд ли, – то только за того, кто ненавидит конфликты так же сильно, как она.

Все изменилось, когда ей исполнилось шестнадцать.

Она училась в частной школе Тауэр-Хилл и однажды по дороге домой прошла мимо четырех женщин в белых юбках, держащих ракетки на плече, как винтовки. Кэтлин спросила их, кто они, и ей ответили, что это студентки Женского колледжа Делавэра. Теннисная команда.

За ужином Кэтлин объявила своим родителям, что хочет играть в теннис. И что будет поступать в Женский колледж Делавэра. На следующей неделе, вернувшись из школы, она обнаружила на кровати подарок от отца: новенькую ракетку “Данлоп голд уинг” с нежно-голубой шейкой, золотистыми крылышками под перемычкой и длинной черной резиновой рукояткой. С тех пор Рут и Уолтер Лавлейс нечасто видели свою дочь.

Она всегда была на корте.

Летом перед одиннадцатым классом на доске объявлений в школе появилась реклама уроков тенниса с местным номером телефона. В порыве, как показалось Кэтлин, крайне нехарактерного для них гостеприимства ее родители наняли иностранного студента Билли Бласко учителем по теннису для Кэтлин Лавлейс.

На самом деле его звали Вильям Блашко, и он был из еврейской семьи в маленьком пограничном городке в Южной Чехословакии, примечательном только тем, что там в Первую мировую разбомбили, а потом восстановили мост через Дунай. Когда о поступке Лавлейсов узнали другие семьи, они тоже записали к нему своих дочерей, говоря, что хотят помочь молодому человеку, так что в июле сорок второго в распоряжении у Билли Бласко был неплохой доход, поддерживавший его, пока он изучал английский и биологию, и компания нескольких девочек-подростков, которые поголовно влюблялись в чехословацкого мастера тенниса. Ему был двадцать один год.

В первый день занятий Билли раздал им дешевые металлические палки, как те, к которым привязывали ленточки для парада на День Независимости.

– Зачем это нам? – спросила Кэтлин.

Билли пожал плечами и не улыбнулся. (Потом Кэтлин узнала, что он никогда не улыбается.)

– Сначала бьешь палком. Потом ракетком.

Кэтлин взяла свою ракетку подмышку и зажгла сигарету.

– Палкой, – поправила она его. – И ракеткой.

Она не понимала, зачем остальные девочки там болтаются. Билли Бласко был настоящим взрослым по всем параметрам, на голову выше Кэтлин, с круглыми глубоко посаженными карими глазами и с такими длинными ресницами, каких она ни разу не видела у мужчин. Его брови, широкие и угловатые, были похожи на изгибающихся гусениц. Каштановые кудри спадали ему на лоб, и ходил он в облегающих белых хлопковых шортах с высокой талией, как у женских.

Пока остальные девочки размахивали палками и флиртовали с Билли, он повторял “dobry”, что значит “хорошо”.

У Билли и девочек все было dobry, но Кэтлин хотела серьезно заниматься теннисом, и в конце первой недели подумала было уйти.

Как выяснилось, думала об этом не она одна. Две девочки устали махать палками и сдались. Еще две решили поехать в лагерь для пловцов. Остались Билли и Кэтлин.

Как только они оказались вдвоем, английский Билли внезапно улучшился. Он сказал, что рад остаться с ней наедине, потому что понял, что из всех девочек только она относится к делу серьезно, когда увидел ее ракетку “Данлоп”. Его отцом был Петр Блашко, знаменитый чешский теннисист, который играл на Олимпиаде 1908 года, и Билли не хотелось тратить полученные от него знания на несерьезных людей. Ему не настолько нужны были деньги. Его родители мудро отправили большую часть денег вместе с ним в Штаты в 1937 году, но сейчас вся его семья застряла в Европе. Он сказал Кэтлин, что не знает точно где. И предпочитает не думать об этом, иначе ему становится плохо. Он просто хочет играть в теннис.

Когда он рассказал ей это, Кэтлин оттаяла, и каждый вечер того июля они встречались на корте Тауэр-Хилл за зданием ее школы.

Для начала, сказал Билли, Кэтлин надо выучить географию игры. Ей нужно понять “прямоугольник”, который он называл странным непроизносимым словом “obdĺžnik”. Каждый день они проходили корт от начала до конца, и Кэтлин впечатляло, что Билли может дойти от одной задней линии до другой с закрытыми глазами. Он говорил, что она не может называть себя теннисисткой, пока не научится делать так же. Кэтлин закрывала глаза и шла, считая шаги, и через несколько дней обнаружила, что может обойтись и без счета. Она запомнила расположение сетки, линии подачи, правого и левого квадратов и линий одиночной игры и могла найти их вслепую.

– Все думают, что главное в теннисе – удар. На самом деле это postoj. Поза. Как ты стоишь, как двигаешься. Ты всегда должна понимать, где находишься.

Кэтлин пришлось заново учиться ходить, прыгать и бегать, и Билли показывал ей схемы шагов, напоминавшие фокстрот, которому ее учила мать.

Билли соглашался:

– Теннис – тоже своего рода танец.

Когда наконец пришло время бить по мячу, Билли показал ей как подавать и как обороняться. Он показал ей удар справа, удар слева, плоскую и крученую подачу, свечку, резаный, удар с верхней подкруткой и ее любимый удар – смэш. В конце месяца, когда Билли сказал, что она играет dobry, она знала, что он говорит искренне.

Складывая постиранное белье в квартире 14Б и слушая завывания Элвиса, Кэтлин вспоминала тот вечер: пахло горячей землей, с баскетбольной площадки неподалеку доносились крики игроков и стук мячей. Пару раз мимо проехала машина, и это все, что она помнит до того, как Билли прошептал “Катарина…” и провел рукой по ее руке, пока их пальцы не переплелись. Они ушли за школу, на заросшее поле, где девочки осенью играли в хоккей на траве и где они с Билли встречались каждый день до конца лета, когда Билли вернулся на последний курс Делавэрского университета, а Кэтлин пошла в одиннадцатый класс.

Два года спустя, когда Кэтлин поступила в Делавэрский университет и встретила Вирджила Беккета, у нее не было причин не говорить ему о Билли Бласко. Но и причин говорить о нем тоже не было. Вирджил не спрашивал.

Кэтлин закончила разбирать одежду мальчиков, и снова зазвонил телефон. Она вскочила чтобы ответить.

– Дом Беккетов, – сказала она.

– Приветик, – сказала женщина из трубки.

– Могу я спросить, кто звонит? – спросила Кэтлин.

– Даже не знаю, – ответила женщина и икнула. – Можешь?

Кэтлин зажала трубку плечом и оперлась на стену.

В прошлом апреле, прямо перед тем, как Вирджил объявил, что больше не будет пропускать ужин, он однажды пришел домой очень поздно. Она помнила, что это было в среду. В том, что Вирджил напился в среду, не было ничего необычного – ее муж обычно выпивал по средам и четвергам, чтобы справиться с рабочей неделей, – но тогда он был совсем не в форме. Кэтлин не могла поверить, что он в таком состоянии сел за руль, но вот он приехал, почти спит на дверном косяке, одежда и волосы в страшном беспорядке. Он сполз по стене гостиной и улыбнулся ей ужасающей улыбкой.

– Вирджил, – сказала она. – Боже, что с тобой? Ты в порядке?

Вирджил закатил глаза и усмехнулся.

– Ты в порядке? – передразнил он.

Он раньше никогда по‐настоящему на нее не злился, и уж точно не в пьяном виде. Обычно после вина или пива Вирджил Беккет был милым и сонным. Она уложила его спать, а когда на следующее утро рассказала ему, как он себя вел, он ничего не помнил.

– О, Кэт, – сказал он, смеясь, – Боже, прости. Мне не стоило столько пить.

Как только Кэтлин услышала голос этой женщины, она вспомнила, как Вирджил сползал по стене в гостиной.

– Кто вы? – спросила она.

– Чарли его получил? – спросила женщина.

– Извините, – сказала Кэтлин, – кто?

– Спроси его! Он получил?

– Я думаю, вы ошиблись номером, – сказала Кэтлин.

Женщина бросила трубку.

Кэтлин положила трубку на место и посмотрела сквозь стеклянную дверь на белый балкон и утреннее солнце цвета охры. Она подошла к двери.

Жилой комплекс Акрополис-плейс имел форму пятиугольника. Стоя на своем балконе, Кэтлин увидела, что в каждом углу дома тени падают по‐разному. Она посмотрела вниз, на поблескивающую голубую воду. Кто‐то снял чехол с общего бассейна. Вокруг него шла узкая бетонная дорожка, а весь остальной двор был засыпан жухлой травой. Поверхность воды сверкала на солнце.

“Космо”, – подумала она, и приземистый волосатый грек, сдававший им квартиру, появился в ее мыслях, когда она неожиданно поняла, что вся вспотела.