Вирджил казался Кэтлин таким маленьким, когда он с сумкой для гольфа наперевес поднимался наверх, чтобы перезвонить отцу. “Как странно”, – подумала она. Как странно, что ее муж каждое воскресенье играет в игру, в которую ни разу не выигрывал. Она никогда этого не понимала. Кэтлин пробрала дрожь, она потерла ноги друг о друга. У нее еще хватит сил проплыть несколько раз от одного бортика до другого. Она смотрела, как Вирджил ходил туда-сюда по гостиной и кухне, разговаривая с отцом. И прекрасно понимала, что Коук ему говорит.

Летом 1950 года, через год после того, как родился Натаниэль, Коук без приглашения приехал с другого конца страны, чтобы его повидать. Кэтлин была на четвертом месяце второй беременности. В тот вечер, когда он приехал на Бенч-стрит, они с Вирджилом абсолютно не ожидали его увидеть. Они пригласили его в дом и провели наверх, в детскую. Коук застыл над колыбелью и нахмурился.

– Он на тебя вообще не похож, – сказал он.

– О чем ты? Похож, конечно, – ответил Вирджил, но Коук помотал головой.

– Нет, – повторил он еще громче. – Дети всегда похожи на отца, а этот не похож.

Натаниэль заплакал. Вирджил быстро вытолкал отца из детской. Кэтлин нервно последовала за ними вниз по лестнице. Она зашла на кухню и слушала, как они ругаются в гостиной. Коук что‐то кричал о книгах на ее полке. Он вытащил один из романов, которые ей прислал Билли и швырнул его на журнальный столик.

– Что это вообще такое? – кричал он. – Твоя мать читала журналы!

Кэтлин услышала, как Вирджил по‐своему вступился за нее:

– Она их не читает, – сказал он. – Смотри, там везде уголки загнуты!

Но Коук сказал, что это еще хуже. Зачем его жене куча книжек, которые она не читает?

– Я ей не доверяю, – сказал он. И поскольку Колсон Беккет считал, что его мнение было таким ценным, что его стоит повторить дважды, добавил: – Нет, не доверяю.

Колсону и Кэтлин худо-бедно удавалось терпеть друг друга девять долгих лет, но только потому, что они никогда не виделись. Только один раз за все это время Кэтлин почувствовала, что готова сказать что‐то непоправимое.

В августе этого года, после того как Коук пожаловался Вирджилу на учащенное сердцебиение (“как будто у него есть сердце”, – подумала Кэтлин), они загрузили вещи в новенький “блюберд” и поехали к нему по шоссе Линкольна. Кэтлин по пути посылала друзьям открытки. Когда они прибыли в Биг-Сур, выяснилось, что в доме всего одна спальня, которую Коук оставлял за собой. Кэтлин и Вирджил спали в гостиной на раскладушках, которые Коук где‐то откопал, а мальчики – в спальниках на каменистом заднем дворике, рядом со столом для пикника с прекрасным видом на океан.

Коук гордо говорил о своей покосившейся лачуге с соломенной крышей, заросшей плющом, что ее построили первые переселенцы в этом регионе. Мужчины, которые знали, что значит жить за счет природы. Единственным источником тепла в хижине был небольшой камин. Водопровод состоял из старой винной бочки, которую Коук кое‐как переделал в цистерну для дождевой воды. Во время засухи, ну… приходилось тяжко, признавал он.

На восьмую ночь в Калифорнии Кэтлин, которую уже мутило от бесконечного табачного дыма и вульгарных историй Коука, не спалось. На рассвете она сдалась. Она встала со своей раскладушки, чтобы приготовить кофе, и вдруг услышала, как в комнате Коука кто‐то тихо заскулил.

“С него станется держать в доме собаку, о которой никто не знает”, – подумала Кэтлин.

На скалистом побережье Калифорнии было свежо и пасмурно.

Снаружи хижины огромные волны одна за другой врезались в берег. Кэтлин заволновалась за мальчиков, пошла на задний двор и расстегнула палатку. С Николасом все было в порядке, но спальный мешок Натаниэля был пуст. Кэтлин подумала, что он отошел пописать – мальчикам, кажется, нравилось это делать на природе, – и она пошла искать его, огибая хижину. Она увидела свет в окне спальни Коука и заглянула внутрь.

На кровати рядом с седовласым шестидесятилетним Коуком сидел Натаниэль. Его спина была странно изогнута, и он, сморщившись, смотрел на дальнюю стену комнаты. Коук одной рукой держал его шею. Рукав его пижамы был закатан до плеча, а вокруг его предплечья был затянут резиновый хомут.

Коук вводил иглу в вену Натаниэля.

– Это называется “локтевая ямка”, – говорил он. – А это твоя срединная вена.

Кэтлин смотрела на них, пока Коук не извлек иголку, а потом забарабанила по окну.

– Что ты творишь? – крикнула она.

Коук раскатал рукав Натаниэля и похлопал его по спине.

– Иди спать, – сказал он, полностью игнорируя Кэтлин, и положил шприц в какую‐то древнюю медицинскую сумку. Затем встал и задернул перед ее лицом шторы.

Кэтлин настояла, чтобы семья собралась и уехала тем же утром. Когда Вирджил спросил ее почему, она просто ответила, что не вынесет еще одного дня без нормальной раковины. Натаниэль молчал почти всю дорогу домой и по приезде домой не стал разговорчивее. Теперь он предпочитал, чтобы Николас говорил за них обоих. Ее беспокоило молчание сына, и она не знала, понял ли он, что с ним произошло. Но, стоя в бассейне Акрополис-плейс под темно-розовым ноябрьским небом, пока ветер нес в ее сторону все больше сухих листьев, она понимала одно: хочет она того или нет, сегодня все изменится. Холодало. Скоро ей придется вылезти, но она останется в воде столько, сколько потребуется.

В 1948 году, всего через два месяца после того, как она во второй и последний победила на межуниверситетском турнире и переехала в Потакет, она прочитала в газете, что Маргарет Осборн Дюпон победила знаменитую мастерицу удара слева – Луизу Браф – со счетом 15:13 после сорока восьми геймов. Это был самый долгий женский теннисный матч в истории. Кэтлин не могла смириться с тем, кем она стала. Так что она попыталась стать кем‐то другим. Она пошла наверх и надела плащ поверх ночнушки. Растрепала волосы. Криво размалевала лицо макияжем. Она знала, что слишком легко бросила теннис, и злилась на себя за то, что позволила какому‐то Рэнди Роману пошатнуть ее уверенность в себе. Четыре года спустя, в 1952‐м, Кэтлин прочитала в газете, что Маргарет родила сына. Через два года после этого она победила на Уимблдоне. Опять. Она выигрывала уже пятый раз.

“Дюпон”, – тихо усмехнулась Кэтлин в бассейне. DuPont – это означает “с моста” в переводе с французского. Билли был только частично прав насчет тенниса: конечно, поза и движение важны, но главное – выносливость. Это все, что ей сейчас нужно. Немного потерпеть, и все закончится. У Кэтлин Лавлейс, по словам директора Университета Делавэра, выносливости было хоть отбавляй. Столько же было и у Кэтлин Беккет. Она поправила лямки купальника и подняла руки, чтобы размяться.

На крыльцо квартиры 1А пролился свет. Николас и Натаниэль побежали от Парузий к лестнице.

Кэтлин и Космо не разговаривали с того сентябрьского утра – разве что здоровались при встрече, но, когда Вирджил поднялся наверх, Кэтлин увидела, как он открывает дверь, выходит следом за мальчиками и вразвалочку направляется к бассейну.

Он дал ей стакан воды, как будто понимал, что она делает.

– Вам нужно что‐нибудь еще? – спросил он.

– Нет, спасибо, – ответила она и выключила радио.

Космо присел на бетон рядом с ней. Он вытянул ноги, отклонился назад, опираясь на руки, и посмотрел на небо.

– Они еще один запустили, – сказал он.

– Я знаю, – отозвалась Кэтлин. – В этот раз там собака.

– Да, – сказал Космо.

– Она умрет, – сказала Кэтлин и почувствовала, что Космо хотел сказать что‐то еще. Она была рада, что он промолчал. Но то, как близко к ней он сидел, было неприемлемо.

– Вам стоит вернуться в дом, – сказала она.

– Я волнуюсь за тебя, – сказал он.

– Со мной все в порядке, – возразила она. – Не волнуйся.

Космо запрокинул голову назад, наблюдая за тем, как последний лучик солнца скрывается за крышей пятиугольного здания и небо становится черно-синим.

Он сказал, что хотел:

– Он тебя не достоин.

– Очень даже достоин, – ответила Кэтлин, и это было все, что они успели сказать друг другу до того, как тень Вирджила спустилась по лестнице и подошла к бассейну.

– Кэти, – сказал он, – милая, ты, наверное, продрогла. Как ты себя чувствуешь?

Она уставилась на воду.

– Я в полном порядке, – сказала она.

Вирджил выпрямился.

– Что ты хочешь на ужин? Мальчики уже готовы.

Кэтлин подняла мокрую руку и указала на их балкон.

– В холодильнике лежит курица “кордон блю”. Полчаса, сто восемьдесят градусов. Я скоро поднимусь, – сказала она.

– Кэтлин, – сказал Вирджил. – Господи, твои пальцы!..

Она посмотрела на свои руки.

– Да уж, – сказала она. – Забавно, правда?

Космо встал на ноги и потянулся.

– Мне пора идти. Доброй ночи, Кэтлин, – сказал он. – Вирджил!

Беккеты смотрели, как их арендодатель заходит обратно в свою квартиру. Свет на крыльце А1 был выключен.

– Кэти, – взмолился Вирджил. – Серьезно. Пора вылезать.

Но Кэтлин была не готова вылезти из бассейна. Когда она вылезет, все снова станет нормальным, а это теперь было абсолютно неприемлемо. Когда она проснулась утром, она не знала, что этот день настанет именно сегодня, но так уж вышло. Вирджил поговорил с Коуком. Она знала, что ей придется рассказать ему о прошлом, но была не уверена, стоит ли рассказывать ему о будущем. Кэтлин Беккет останется в бассейне столько, сколько потребуется.

– Еще не пора, – ответила она.

Начать должен Вирджил. Потому что она тоже виновата. Он сможет простить ее в ответ, только если сначала расскажет ей о женщине, которая им звонила. Из середины бассейна Кэтлин смотрела на силуэт миссис Донован, выглядывавшей из‐за занавесок. Потом она собралась с духом, в последний раз нырнула под воду и всплыла обратно, приглаживая волосы руками.

– Чуть не забыла, – сказала она. – Сегодня еще кто‐то звонил. Какая‐то женщина.

– И кто это был? – спросил он.

– Она не сказала. Искала кого‐то по имени Чарли.

– Видимо, ошиблась номером, – сказал Вирджил.

И вот оно: подача, удар с лета. В первый раз за день Кэтлин посмотрела мужу в глаза. Он и правда такой красивый. Ей было жалко его.

– Она хотела узнать, получил ли Чарли “его”, – сказала Кэтлин. – Что ты получил?

Жители Акрополис-плейс один за другим начали включать свет в гостиных. Если звезды и светили, то их не было видно. Кэтлин вышла за Вирджила как раз потому, что он был не похож на других парней, – и потому что именно о таком муже она мечтала, когда была юной.

В отличие от ее родителей, Вирджил почти никогда не повышал голос, даже на Николаса. И здесь, и в Потакете он всегда был спокоен. Когда он улыбался, было видно все зубы.

Он не был азартным. Не любил перемен. Он любил полежать и послушать джаз. Бибоп. Его волосы цвета солнца становились еще светлее, и он все еще расчесывал ее гребнем отца из буйволиного рога так же, как в любой другой день. Этот переезд в Делавэр, церковь – она знала, что он обманывает себя. Она смотрела на него от дверей Первой пресвитерианской церкви после воскресной службы и видела, как ему не по себе в этом костюме и с этими людьми из “Справедливого страхования”. Даже если никто другой этого не видел, Кэтлин было очевидно: Вирджил сюда не вписывался. Но она никогда не ждала от него этого.

Она могла бы винить Билли Бласко – после Билли все американские мужчины казались ей смешными или невыносимыми. В университете она часто слышала, как они говорят друг другу отвратительные вещи о женщинах, но Вирджил Беккет такого никогда не делал. Он не знал, что так положено. Он тоже здесь был не на месте: уроженец Западного побережья, который по какой‐то причине оказался на Восточном – редкое явление. Время рядом с ним всегда как будто шло спокойнее, и пока Кэтлин смотрела на него, по‐своему выманивая мужа на мост, наблюдая, как он обдумывает то, что она предлагает – шанс быть с ней честным, чтобы и она могла сказать ему правду, – она понимала, что и сегодня это было так. Они как будто застыли в невесомости.

Она не планировала этого. Этот момент пришел естественным образом, и в темном бассейне Кэтлин пробрала дрожь. Если вся ее жизнь с Вирджилом до этого момента была ложью, то все ее воспоминания тоже были ложными. Она больше не играла в теннис. Эта мечта ушла. А если Вирджил будет настаивать, что ему не в чем признаваться? Так тому и быть.

В любом случае через семь месяцев появится пухлая черноволосая малышка, которая всю жизнь будет бороться с упрямыми греческими усишками.

Вирджилу нужно было всего лишь сказать, что ему прислала та женщина, и все начнется, так что она ждала. Кэтлин Беккет могла ждать сколько угодно. Она ужасно замерзла, но вода помогала ей почувствовать, насколько ее тело сильное, – теперь дело за Вирджилом.

Где‐то высоко над ними, в открытом космосе кричала маленькая московская дворняжка. Она была далеко от парка Сокольники, где ее подобрали.

Ошейник был слишком тугой. В маленькой капсуле, в которую ее засунули, оставалось все меньше кислорода. Она гудела и тряслась. Системы поддержания температуры были сломаны; в кабине было больше сорока градусов. Смерть была неизбежна. Миссис Донован и все остальные пенсионеры поодиночке или по парам приезжали в Акрополис-плейс, чтобы умереть. Хотя она ничего о нем не знала, Кэтлин представляла, как Космо-старший стоит на ее месте в центре бассейна и как у него начинается сердечный приступ и он беспомощно глотает воду. Кэтлин весь день видела в том, как ее собственное тело держится на воде, труп старого грека. Тот мальчик, Брэддок, умер месяц назад. Кэтлин слышала, что его мать – они часто виделись в церкви, но не общались – жила грезами, притворяясь, что ничего не случилось и ее старший сын учится в Университете Делавэра. Она радостно рассказывала друзьям о том, как он изучает физику, и со смехом отклонила предложение преподобного Андерхилла помочь с похоронами. Ее муж, Том, уже подал на развод.

Их повсюду окружала смерть, и Кэтлин была влюблена в Вирджила как никогда раньше. В этого человека, стоявшего перед ней в темноте в дурацкой одежде для гольфа и оксфордах с цветными вставками, весь день безуспешно пытавшегося вытащить жену из бассейна. Он так старался. Но у него не было ее выносливости.

Он на мосту. Кэтлин хорошо знала своего соперника. Она заставила своего мужа ударить с лета и приманивала его все ближе. Он не знал, что вот-вот должно случиться, но время было на исходе, и фитиль бомбы уже подожжен.

Будет больно; никто не говорил, что будет легко. Но даже если “Чарли Паркер” переспал со всеми женщинами Восточного побережья, Кэтлин было все равно. Если он будет с ней честен, она отплатит тем же. Все, что им нужно, – это маленькая смерть. Девять лет брака – это не так уж много, если подумать. У многих он длился лет шестьдесят, иногда больше. Она позволит ему высказать все, и когда он расскажет ей, кем он хотел стать, но не смог, она расскажет ему, кем была она. И кем хочет стать. Кэтлин была готова рассказать ему обо всем.