Вирджил в последний раз вышел из квартиры 14Б и спустился к бассейну, размышляя о том, как объяснить Кэтлин, что хотел Коук. Она и так недолюбливала его отца, и ей вряд ли было дело до того, что с ним произошло – Вирджил убеждал себя, что это не так уж и плохо, – но обычно его истории были про далекое прошлое. Вирджил начал потихоньку задумываться о теории Коука, какой бы невероятной она ни казалась, и тут, дойдя до лестничной площадки, он повернулся и увидел в черно-синем свете раннего вечера, что рядом с его женой на краю бассейна сидит Космо Парузия-младший.

Ноги владельца Акрополис-плейс были вытянуты вперед и скрещены в районе щиколоток, и он опирался на руки, отклонившись назад. Его взгляд замер на темнеющем небе, как будто солнце еще не село. Вирджил подумал, что они выглядят, как счастливая пара среднего возраста: Кэтлин, высокая когда‐то спортсменка с мощными ногами и университетским образованием, опирающаяся спиной на бортик бассейна, и Космо, приземистый волосатый владелец жилого комплекса родом из какого‐то никому не известного греческого городка, в позе, в которой угадывалась бесконечная преданность. Они сидели слишком близко, чтобы Вирджил был абсолютно спокоен, но серьезно отнестись к этой идее он не смог. Как там Кэтлин его называла? Тролльчонок.

– Мистер Парузия, – сказал он и с усилием натянул на лицо улыбку. – Может, вы поможете? Кое-кто отказывается вылезать из бассейна.

Космо широко улыбнулся.

– Я очень рад, что кто‐то купается, – сказал он, махнув рукой в сторону воды. – Никто этим бассейном не пользовался, а его трудно поддерживать в рабочем состоянии. Я рад, что он кому‐то пригодился.

“Это не «кто‐то», а моя жена”, – подумал Вирджил и повернулся к ней.

– Кэти, – сказал он. – Милая, ты, наверное, продрогла. Как ты себя чувствуешь?

Она уставилась на воду.

– Я в полном порядке, – сказала она.

Вирджил выпрямился.

– Что ты хочешь на ужин? Мальчики уже готовы.

Кэтлин подняла мокрую руку и указала на их балкон.

– В холодильнике курица “кордон блю”. Полчаса, сто восемьдесят градусов. Я скоро поднимусь, – сказала она.

– Кэтлин, – сказал Вирджил. – Господи, твои пальцы!..

Миссис Беккет посмотрела на свои распухшие руки. Они все скукожились. Сморщенная кожа вокруг ее ногтей начала облезать.

– Да уж, – сказала она. – Забавно, правда?

Космо встал на ноги и потянулся.

– Мне пора идти. Доброй ночи, Кэтлин, – сказал он. – Вирджил!

Если бы Вирджил задумался об этом, он бы осознал, что их арендодатель впервые назвал их по имени вместо “мистер и миссис Беккет”. До этого он слышал свое имя из уст иностранцев только в неаполитанском госпитале, от хихикающих медсестер, которые дразнили его девственником. Когда он проходил мимо, Вирджил почувствовал необъяснимое напряжение: его бицепс легонько задел самый верх плеча Космо. Это было достаточно агрессивно, чтобы заставить его отвернуться от Кэтлин и проводить глазами их маленького арендодателя, пока тот вразвалочку заходил в дверь квартиры 1А.

– Кэти, – взмолился Вирджил. – Серьезно! Пора вылезать.

– Еще не пора, – ответила она.

Вирджил прислушался к вечернему воздуху и услышал высокий безумный смех. Гуси улетели.

– Ты бы слышала, что мне сказал Коук. Знаешь, мне кажется, у него не все дома.

– Что он сказал?

– Хотел узнать твою группу крови. Нес какую‐то околесицу. Звучало это все очень нездорово.

Кэтлин оттолкнулась от бортика и отлетела от Вирджила к центру бассейна. К ее плечу прилип темный мокрый лист. Она нырнула под воду и всплыла обратно, приглаживая волосы руками.

– Чуть не забыла, – сказала она. – Сегодня еще кто‐то звонил. Какая‐то женщина.

– И кто это был? – спросил он.

– Она не сказала. Искала кого‐то по имени Чарли.

Над их головами выглядывал из‐за занавесок силуэт миссис Донован.

– Видимо, ошиблась номером, – сказал Вирджил. (Это что, его голос?)

– Она хотела узнать, получил ли Чарли “его”, – сказала Кэтлин и, кажется, впервые за весь день посмотрела ему в глаза. – Что ты получил?

Все ждали. Мальчики ждали ужин. Миссис Донован ждала, но не Кэтлин: ее тоже беспокоил ужин. Они ее покормят? Прохлаждаются у бассейна весь день, а ей что делать? Довольствоваться вчерашними объедками?

Дело было в воскресенье. Коук ждал, пока сын ему перезвонит, Арти Вуз ждал, когда умрет Луис Портер, Том Брэддок ждал, когда уедет из Уилмингтона, а Крошка Мо, пораженная тем, что Вирджил так и не позвонил, каким‐то образом нашла его номер и позвонила сама. Она ждала ответа: дошел ли саксофон? А теперь Кэтлин ждала от него объяснения.

Бог знает, что ей рассказала Крошка Мо.

Вирджил открыл рот. Ему нужно было всего одно слово: “саксофон”, и все начнется прямо здесь, в этом дешевом общем бассейне. Он почувствовал, как его вес давит на асфальт сквозь подошвы туфель для гольфа, чувствовал собственную силу притяжения.

Ноябрьская луна освещала крышу дома. На улице было еще тепло, но воздух пах холодной водой. Белый свет экранов из окон зеленых гостиных их соседей мигал и поблескивал, превращая пятиугольник здания в какой‐то космический корабль, и Вирджил был почти уверен, что Акрополис-плейс вот-вот оторвется от земли, всего на секунду, и начнет подниматься выше. “Там теперь собака”, – рассеянно подумал он. Она летела где‐то прямо над его головой, и этот факт как будто превращал все логичное в его жизни в абсурд. Мечты и реальность, как он их понимал всю жизнь, поменялись местами: мечты основывались на принципах здравого смысла, а реальностью стало все бессмысленное и невозможное. Он понимал, что летит на полной скорости к чему‐то странному, пока в его голове проносилась череда никчемных отговорок: “Саксофон, я не знаю от кого”, или “Кто‐то прислал мне саксофон”, или “Клиент подарил мне саксофон”. Все они звучали кошмарно, даже хуже, чем правда.

Кэтлин хотела знать, что он получил, но Вирджил и сам не знал что. Инструмент, на котором он не умеет играть?

Новый дом, который он пообещал Кэтлин, все еще был так далеко, и, учитывая, как идут дела в “Справедливом страховании”, если быть честным, они вряд ли съедут из Акрополис-плейс до весны. Может, до лета. А может, и дольше. Вирджил теперь работал за комиссионные, и пока не принес компании ни одного нового клиента. “Блюберд” был куплен на аванс. Лу Портер сказал, что это должно было его “мотивировать”, и он уже был должен компании.

Людям нравилось смотреть на него и его новенький бирюзовый автомобиль, и они были только рады поговорить с ним – Вирджил Беккет всегда был отрадой для глаз, – но как только речь заходила о том, чтобы расстаться с деньгами, они тут же шли на попятную. Вирджил не понимал. Он все сделал правильно. Уже полгода, как он отказался от женщин и выпивки. Он ходил в церковь каждое воскресенье.

Арти Вуз все еще в него верил – в Вирджила Беккета всем хотелось верить, – но на прошлой неделе предупредил его, что у него будут проблемы, если он не найдет новых клиентов. И посоветовал Вирджилу быть более настойчивым:

– Звони им хоть каждый день, если понадобится.

Буквально сегодня, когда они прощались, Вуз подмигнул ему и сказал: “Используй «Спутник»”. Сам он, по его словам, записал звуки гудков, которые издавал “Спутник-1”, и проигрывал их в гостиных домохозяек. При детях.

– Будь добрым. Не спеши, – говорил Вуз. – Скажи им, что у них красивый дом и чудесные детки, но красота не означает безопасность…

“Арти Вуз”, – подумал он с отвращением. Арти Вуз – урод. Уродами кишела вся индустрия страхования, и в этот момент Вирджил впервые почувствовал себя трезвым, несмотря на то что бросил пить полгода назад: что он, черт возьми, делает в Делавэре? В Акрополис-плейс? Комплекс был построен на холме, как афинский или родосский акрополи, но это была не Греция. Это был Делавэр.

В тот день, когда Вирджил покинул Италию, он посетил собор Святого Януария в Неаполе, который ему так расхваливали медсестры, собор, удивительным образом переживший и войну, и извержение вулкана. Вирджил никогда раньше не был в соборе. Когда он кое‐как поднялся по ступенькам на костылях, проковылял сквозь двери здания, его поразили масштаб, холодный запах известняка, замысловатые фрески, огромные бронзовые статуи, свет, льющийся внутрь сквозь окна апсиды и притягивающий его к сверкающей бело-золотой статуе, посвященной Успению Богородицы в Эфесе: душа и тело женщины, поднимающиеся к небесам. Собор был почти пуст, не считая нескольких неаполитанцев, склонившихся у ее ног в молчаливой молитве, и Вирджил сразу понял, что ему нужно уйти. Итальянцы и их собор, их мечты о Богородице – все это было настоящим, а он, Вирджил Беккет, был фальшивкой. Кэтлин, внимательно рассматривавшая его лицо из бассейна, всегда знала, что он притворщик. Так сразу и сказала. Он мог просто оставить все это, всю эту фальшивую жизнь и вернуться домой на Запад. Его отец явно нуждался в нем больше, чем когда‐либо…

Все было так просто. Он мог вернуться. Саксофон был в багажнике “блюберда”, а до Потакета отсюда триста двенадцать миль. Вирджил мог ответить Кэтлин: “Саксофон”, и все случится: он поругается с женой и покинет Делавэр, уедет на “блюберде” и заскочит в “Крули”, чтобы сделать сюрприз Крошке Мо. Он возьмет с собой огненно-рыжую официантку и саксофон и проедет по шоссе Линкольна через Пенсильванию, через Средний Запад, в Солт-Лейк-Сити, а потом в Рино.

Вирджил совсем недавно проделывал это путешествие и сможет доехать по памяти. Он бы отправлял мальчикам интересные открытки. Он бы приехал к хижине Коука в Биг-Суре под ручку с Имоджен Монсон, и она бы ухаживала за его отцом. Коуку Имоджен понравилась бы. Она всегда говорила неудобную правду и ругалась, как сапожник.

Вирджил уже знал, как обнять ее всем телом.

По выходным они могли бы ездить на “блюберде” в Монтерей, ходить в кино в “Голден стейт”, и он бы снова и снова рассказывал ей, как однажды видел там Чарли Паркера. А в воскресенье? К черту гольф. Воскресенья бы снова принадлежали ему: медлительные дни пьянящего солнца на пляже Дель-Монте, как в молодости. Он бы лежал на пледе на плоском широком пляже и смотрел, как серферы скользят по прозрачным волнам, забираются на самый верх, вскакивают на ноги и исчезают в белой пене моря, чтобы быстро появиться с другой стороны – целыми и невредимыми или кувыркаясь и охая. Крошка Мо с широкой улыбкой демонстрировала бы свое бикини с завышенной талией и топом с оборочками без бретелек. Вишнево-красная помада. В руках у нее была бы корзина для пикника, и она шла бы босиком по песку. Вирджил, облаченный в замшевую куртку с длинными рукавами, закатанными до локтя, держал бы ее за руку. Темные очки. Сандалии. Без носков. Он никогда не ходил по пляжу босиком.

А что с саксофоном? Он мог бы наконец научиться на нем играть. Он представлял, как сидит на столе для пикников у домика Коука, когда тот уже умрет, выдувая мелодию “Люблю тебя всего” над шумящим морем.

Луна застыла над бассейном. Этому теплому ноябрьскому дню оставалось недолго. Он подходил к концу. Прохлада ночи уже пробиралась под его одежду и касалась кожи. Завтра снова будет холодно. В пятницу они с Кэтлин собирались съездить в Уилмингтон, посмотреть “Тюремный рок”. “Саксофон”, – подумал Вирджил и погонял слово во рту, пока оно чуть не вывалилось – Кэтлин теперь смотрела на него очень пристально, – но так ничего и не сказал. Что из себя представлял этот саксофон? Штука в его багажнике, “Весельчак Фрэнк” с этим идиотским петухом на логотипе. Саксофон был изогнутым и сложным, загадочное переплетение отверстий, рычажков и перламутровых кнопок по всему корпусу инструмента – клавиши, да? Они так называются? Некоторые из них, казалось, всегда были зажаты. Он все еще чувствовал горечь трости на языке. Саксофон был целым языком, который Вирджилу Беккету придется учить – как утомительно!

Зачем Крошка Мо прислала ему саксофон? Серьезно, присылать его на работу было очень рискованно. Сколько еще разрушения она может принести с собой? Ей всего двадцать один. Кэтлин всегда говорила, что ее родители столько ругались, потому что мать была слишком молода для отца. Крошка Мо повзрослеет, захочет детей. Ее фигура – маленький зад и длинные ноги – этого не перенесет или перенесет хуже, чем фигура Кэтлин – та хотя бы была высокой. И Крошка Мо выпивала. Часто. Может быть, ей понравится жить с ним в хижине в Биг-Суре, а может, и нет. Она бы стояла на маленькой кухне Коука, кругленькая, вспыльчивая, с раскрасневшимися щеками, и отказывалась мыть посуду, потому что у них нет нормальной раковины.

– Что я вообще здесь делаю! – кричала бы она, швыряя тарелки в стену. Ей хотелось уехать отсюда, выбраться из Калифорнии, и ему бы пришлось – во сколько… лет в сорок? – начать игнорировать ее в течение пары десятилетий. Крошка Мо была риском. А Вирджил Беккет не рисковал.

Он закрыл глаза и увидел свою мать, которая, отбрасывая назад свои красивые светлые волосы, медленно идет по Дель-Монте-авеню в бежевом шифоновом платье.

В Монтерее идеальное утро. Солнце светит вовсю. Воздух наполняется запахом моря и апельсинов, растущих в садах и на фермах. Битси смотрит на кричащую чайку, на разносчиков газет, разбирающих стопки бумаг, которые падают им под ноги с громким шлепком. Но что это? Вон там, совсем недалеко! Японские ныряльщики за раковинами на другой стороне улицы спасают собрата, который чуть не утонул, пытаясь раскрыть красноватую раковину размером с тарелку. “Как грустно”, – думает она, сходя с тротуара на проезжую часть.

Ее инстинкт со времен того землетрясения говорил ей идти навстречу трагедии, а не бежать от нее. Она не боится. Может, ей удастся помочь. Ее влечет что‐то в том, как они выносят его из воды за руки и за ноги, как будто он стол, кладут его на траву, все еще в водолазном костюме, и снимают огромный круглый шлем, чтобы попробовать реанимировать его. Он дышит или нет? Бедняжка! Отсюда ничего не разглядеть…

А теперь автобус приехал за Вирджилом. Он не смотрел, куда идет. Он никогда не научится играть на саксофоне. Он даже до Нью-Йорка не добрался. Он уехал в Делавэр.

Он даже не ходил на музыку в университете. Он изучал психологию.

– Не играй на саксофоне, – говорил Чарли Паркер. – Позволь саксофону играть на тебе.

И Вирджил с удивлением понял, что именно это он и сделал.

Он был так близко, он почти принял решение, но пока не мог ничего сказать: ситуацией управляла Кэтлин. Она уже знала, что “Чарли” – это он. Все те вечера, когда он приходил домой пьяным и от него несло дымом и духами. Она все знала. С годами он стал лениться. Мятные конфетки, серьги. Спичечные коробки, на которых написан чей‐то номер. Один раз даже целый тюбик помады. Все было так открыто, так клишировано, что было похоже на то, что он хочет, чтобы его жена заметила и что‐то сказала. Она ничего не говорила. Саксофон. Кэти наверняка хочет, чтобы он сказал ей правду, иначе зачем вообще упоминать звонок? Если бы он мог просто выдавить из себя признание, может, это не разрушит его брак. Может, жена дает ему шанс быть честным. Чтобы она могла простить его. Или подать на развод?

Вирджил знал, что ему не выбраться: прошлое наконец догнало его. Ему нужно вернуться назад, чтобы идти вперед. Этому браку – или их притворству – придется умереть. Время пришло. Вирджил все ей расскажет, и не только про Крошку Мо и саксофон – про всех женщин. Давно пора это сделать. Он не знал, что случится, но он был готов.

Он был виноват, так что Кэтлин не могла напрямую спросить его; он должен был начать. “Саксофон”, – подумал он и почти сказал вслух, когда луна над пятиугольником Акрополис-плейс, яркая и выпуклая, осветила воду в бассейне, окрасив воздух в серый цвет. Смерти было не миновать, но Вирджил не боялся.

В 1973 году на мосту “Золотые ворота” человек в дорогом черном костюме отирался неподалеку от них с Битси, пока она пела “Мы как будто дышим воздухом одним”. Он выглядел молодым, но виски у него были седые. Он был без шляпы. Он смотрел с ними на вид, а когда Битси дождалась перерыва в потоке машин и перешла на другую сторону, ведя Вирджила за собой за руку, он пошел за ними. Он снял пиджак и жилетку. Сказал, что он ветеран Первой мировой, крикнул: “Пути назад нет!”, потом залез на перила высотой в четыре фута, послал Битси воздушный поцелуй, сделал шаг назад и рухнул вниз, в воду. Как странно, что Вирджил вспомнил о нем только сейчас. Это вообще было на самом деле?

Кэтлин все еще ждала. Маленькие круги на холодной воде вокруг ее покатых плеч в свете луны походили на серебряные кольца. Ее мокрые волосы, облепившие голову, напоминали шлем. Сердцу Вирджила было легко. Он любил Кэтлин. Он любил их детей.

– Саксофон, – сказал он и рухнул в воду.