Все было правдой – Ричард уехал на следующее утро. Те, кто переживал подобное расставание, знают его горечь и следующую за ней апатию.

Я должна была остаться одна в Дорракли по крайней мере на три недели, возможно, и дольше. Мистер Блаунт назавтра отбывал в Виши, во Францию, где у него были какие-то дела.

Сэр Гарри Рокстон, который через несколько дней собирался в Брайтон, был сама доброта. Не было сомнений, что он ничего не знает о нас.

– Ты будешь скучать по нардам с Лемюэлем Блаунтом, – сказал он. – И по лодочным прогулкам со мной, и по нашим разговорам за чаем по вечерам. Тебе здесь будет тоскливо, девочка, но скоро ты появишься там, где зрелища и шум. Так что думай об этом, и когда мы уедем, не броди уныло по дому, но приободрись – всего несколько недель отделяют тебя от Брайтона и Лондона.

Конечно же, его доброе утешение только усилило мое отчаяние.

Пришло время, и я осталась одна. Одиночество на самом деле было облегчением. Я могла смотреть на озеро и вспоминать, как мой возлюбленный приезжал на лодке. Я могла гулять по тропинке, сидеть под старым буком и мысленно вести долгие беседы с Ричардом без страха быть прерванной… Все было бы терпимо, если бы не предчувствия, ожидание и бесконечная боль от расставания!

От Ричарда не пришло ни строчки. Он настоял, что, пока я нахожусь в Дорракли, мы не должны переписываться. В Голден-Фрайерс, куда поступали письма, было слишком много любопытных глаз.

Сэр Гарри отсутствовал около трех недель, когда он вдруг прислал мне изысканные маленькие эмалевые часики, украшенные бриллиантами: их привез в Дорракли наш сосед по городку, которого мой благодетель встретил в путешествиях. Через неделю пришло еще письмо от сэра Гарри. Он писал, что собирается в Лондон, чтобы проверить дом и убедиться, что там все готово.

Последовали несколько дней тишины, прервавшиеся очень странно. Я была на своей обычной одинокой дневной прогулке, довольно далеко от дома, когда к парадной двери подъехал экипаж с багажом на крыше. Из него выскочил Ричард Марстон, взбежал по лестнице и приказал слугам поднять чемоданы в его комнату. Дома ли я, он поинтересовался не сразу. Казалось, он не знал, что ему делать дальше: подошел к лестнице, резко остановился, положив руку на перила, потом развернулся, постоял посреди холла, глядя на свои пыльные ботинки, открыл входную дверь, в нерешительности посмотрел на улицу, снова вернулся в холл и сказал слуге:

– Так мисс Уэр, говорите, гуляет? Ну, идите и скажите экономке, что я приехал и буду приезжать и уезжать несколько дней, пока не получу известий из Лондона.

Слуга ушел, а мистер Марстон, сев в карету, отправился в Голден-Фрайерс. Там он нанес визит викарию, имел с ним личный и откровенный разговор и вернулся в Дорракли.

Мистер Марстон был возбужден. В холле он снял шляпу, положил ее на комод, потом снова надел, то есть вел себя как человек в опасности. Стоя у лестницы, он прислушался. Затем, уже без спешки, подошел к комнате сэра Гарри, повернул ключ, торчавший в замке, открыл дверь, вынул ключ и вошел внутрь.

Меньше чем через пять минут миссис Шеклтон в своем неизменном коричневом шелковом платье громко постучала в дверь.

– Войдите, – раздался голос Ричарда Марстона.

– Не могу, сэр.

– Не можете? Почему? В чем дело?

– Вы заперли дверь изнутри, – ответила она.

– Я? Вовсе нет, – ответил мистер Марстон, рассмеявшись. – Попытайтесь еще раз.

Она попыталась, со всей силы толкнула дверь, и та открылась.

Мистер Марстон сидел в кресле дяди с газетой, которую купил в поезде. Он невинно взглянул на нее:

– Ну, миссис Шеклтон, в чем дело?

– Ни в чем, сэр, – ответила она, заходя в комнату и подозрительно осматриваясь. – Но дверь была заперта, уверяю вас, сэр, всего минуту назад, когда я пыталась открыть ее в первый раз. Кроме того, мой хозяин, сэр Гарри, приказал никого не впускать в эту комнату, пока он в отъезде.

– Я должен был догадаться: везде его письма, – но ключ торчал в замке, вот он, поэтому я подумал, что лучше его вытащить.

Миссис Шеклтон сделала реверанс, взяла ключ из его пальцев и застыла в ожидании.

– А! Полагаю, – сказал он, вставая и потягиваясь с улыбкой и зевком, – вы хотите, чтобы я вышел?

– Да, сэр, прошу, – сказала экономка категорично.

Молодой джентльмен беспечно посмотрел в дальнее окно, осмотрелся, будто проверяя, не забыл ли он чего, и сказал с улыбкой:

– Миссис Шеклтон, счастлив тот, у кого есть такая бдительная леди, как вы, которая может позаботиться о мирских благах.

– Я не леди, сэр, я не ценю себя так высоко, – сказала она, снова сделав реверанс. – Я всего лишь пытаюсь выполнять свои обязанности по совести. Прошу прощения за беспокойство, сэр.

– Не стоит, все в порядке, – сказал он, выходя из комнаты и снова зевая.

Он ломал голову над тем, как угодить экономке или смягчить ее, но миссис Шеклтон, знал он, обладала северной гордостью, которую легко задеть, поэтому ему следовало быть очень осторожным.