Здесь я приведу еще несколько отрывков из моего дневника, поскольку они содержат сведения, описанные лишь в общих чертах, но о них следует дать краткий отчет.

«11 мая. Ричард рано уехал на ферму. Вчера я сказала ему, что утром приеду повидать его. Но он не хотел об этом слышать и снова призвал к осторожности. Я не должна делать ничего, что бы внушило хоть малейшее подозрение о нашей помолвке или даже о нашем неравнодушии друг к другу. Я не должна говорить об этом Ребекке Торкилл или намекать кому-то из немногочисленных подруг, с которыми поддерживаю переписку. Уверена, что он прав, но эта секретность очень мучительна. Я чувствую себя коварной, когда вижу доброе лицо сэра Гарри.

Ричард вернулся в три часа: мы встретились, как договаривались, на той же тропинке в лесу Линдер. Он рассказал столько всего, о чем я не знала. Мистер Блаунт сказал ему, что сэр Гарри хочет оставить мне содержание в двести фунтов в год. Как добро и щедро с его стороны! Больше чем когда-либо я почувствовала боль и низость моего молчания. Ричарду он собирается оставить восемьсот фунтов в год и ферму на той стороне озера. Ричард считает, что, если бы он не рассердил дядю, тот бы сделал для него больше. Но я думаю, что у сэра Гарри доброе сердце – он любит нас, и этого достаточно. Ричард говорит, что завещает все, что имеет, мне. Мне больно думать, что он, видимо, считает меня меркантильной, раз заговорил о деньгах и договорах. Я дала ему понять, что идея получить свыше того, что мой благодетель сэр Гарри намерен оставить мне, ни разу меня не посещала.

„Именно потому, моя дорогая, что ты так мало думаешь о себе, я должен немного позаботиться о твоей персоне, – сказал он нежно. – Кто должен заниматься этим вместо тебя, если не я? Прошу, не лишай меня удовольствия сообщить, что я могу предотвратить, слава богу, некоторые опасности, которым ты охотно подверглась бы ради меня“.

Потом он рассказал мне, что основная часть собственности сэра Гарри отойдет Стрэдффордам, дальним родственникам, и заклинал меня не говорить об этом ни одному живому существу, так как это поссорит его с мистером Блаунтом, который рассказал ему о намерениях сэра Гарри под большим секретом.

Я тяготилась этими тайнами, но доброта сэра Гарри заставляет меня любить его все больше каждый день. Я рассказала Ричарду о разговоре про завещание. Теперь у меня нет от него секретов».

Недели, месяцы продолжалась такая жизнь, однообразная, но полная надежд, опасений и волнений. Я любила Голден-Фрайерс по многим причинам, в том числе таким эфемерным, как ассоциации и настроения. Моя дорогая матушка была погребена здесь, и простую и печальную надпись на ее табличке в красивом храме можно было прочесть с церковной скамьи Рокстонов.

– Добрый малый, этот викарий, – сказал как-то сэр Гарри, – немного простоват, но если бы другие были такие, как он, в церкви было бы больше народа, чтобы слушать проповедь!

Когда сэр Гарри говорил это, мы с ним катались на лодке. Стоял прекрасный августовский вечер, легкий ветерок едва надувал паруса, и со стороны Голден-Фрайерс была слышна органная музыка, летевшая из открытых окон церкви. Викарий был хорошим музыкантом и часто играл торжественные мелодии, которые так хорошо подходили здешнему пейзажу.

Я знала, что сэр Гарри был в ссоре с викарием. Но на похоронах мамы викарий, помнивший ее прекрасным ребенком, рыдал, когда произносил слова прощания. По окончании службы сэр Гарри подошел к нему и, не говоря ни слова, от всей души пожал руку – сердце его было переполнено. С того дня мой благодетель любил скромного служителя церкви, хотя и не знал, как правильно это показать.

В ленивом рейде вдоль колоритного городка, в тишине, прерываемой только плеском воды и далекими звуками органа, время пролетело незаметно. Солнце село за горизонт, над потемневшим озером полетел печальный вечерний звон с покрытой плющом башни, и органа больше не было слышно. Лодка медленно повернула к Дорракли.

Сэр Гарри какое-то время молча смотрел на меня. Он поправил накидку на моих ногах и тяжело вздохнул:

– Иногда ты так похожа на красавицу Мейбл… и когда ты улыбаешься… помнишь ее улыбку? Она была прекрасна.

Я не знала, что ему ответить, да ответа и не требовалось.

– Надо сказать Ренику, чтобы, когда начнется охота, каждый день посылали парочку птиц викарию, – прервал молчание сэр Гарри. – Сам я уеду через день-два, и меня не будет три недели. Хочу снять дом в Лондоне, девочка, тебе не придется хандрить здесь слишком долго. Рано или поздно в тебе проснется желание на что-то посмотреть, с кем-то поговорить и где-то побывать.

Я заволновалась и тут же возразила, что не могу представить жизни более приятной, чем здесь, в Голден Фрайез.

– Нет-нет, так не пойдет. Ты хорошая девочка, поэтому так говоришь, но это не так… Я не смогу возить тебя на балы и тому подобное, потому что не знаю людей, которые дают их, а все мои хорошие подруги, которых я знал в юности, уже не у дел. Но в Лондоне и без балов есть на что посмотреть: восковые фигуры, дикие звери, картины и представления.

– Но уверяю вас, Голден-Фрайерс и тихая жизнь в Дорракли нравятся мне в тысячу раз больше, чем все чудеса и зрелища мира, – возразила я.

Если бы он только знал, с каким ужасом я думала о возможности переезда, пусть и совсем по другим причинам, он бы отдал должное искренности моих возражений.

– Говорю же, так не пойдет. Вы, женщины, редко говорите нам, мужчинам, о чем думаете. Ты хочешь как лучше, доброе маленькое создание. Ты не хочешь расстраивать старика, но Лондон тебе понравится больше, и ты получишь Лондон. Ты получишь дом, в котором сможешь принимать старых знакомых, то есть тех, кто показал себя с лучшей стороны, когда все в твоей жизни пошло не так. Ты всем покажешь, что можешь держать голову высоко. Не беспокойся, я все решил.

Напрасно я протестовала – сэр Гарри был непреклонен. Успокаивало одно: он не превратит угрозу в действие еще по крайней мере три недели. Если чего-то не хватало, чтобы мое страдание было полным, то это слов сэра Гарри после недолгого молчания:

– И, девочка, не говори об этом ни слова Ричарду Марстону: он вообразит, что я возьму и его, но я бы скорее взял дьявола. Поэтому запомни: это секрет.

Я попыталась улыбнуться и сказала что-то, что вроде бы удовлетворило его, ибо он продолжил беседу и был намного словоохотливее, чем обычно, в то время как мой разум был занят мыслью о прискорбной разлуке и сложностях переписки с предметом моей любви.

Боль ожидания была столь велика, что я предприняла еще одну попытку убедить сэра Гарри отказаться от лондонских планов и позволить мне продолжать наслаждаться жизнью в Дорракли.

Однако он был непоколебим: рассмеялся, вновь повторил, что не уступит, и добавил:

– Ты ведешь скучную, неестественную жизнь; ты научилась любить ее, и чем больше она тебе нравится, тем меньше она тебе подходит. Если ты падешь духом, ты потеряешь здоровье.

Когда я продолжила настаивать, он вдруг посмотрел на меня немного мрачно, словно засомневался в моем мотиве. Это испугало меня. Я почувствовала, что все может стать еще хуже.

Я обнаружила, что сэр Гарри вбил себе в голову, что мое здоровье пошатнется, если он не обеспечит мне перемены и развлечения. Не знаю точно, кому из умников Голден-Фрайерс я обязана этой фантазией, которая обещала бесконечные мучения, но впоследствии у меня была причина думать, что тем другом, который заронил в нем зерно сомнения насчет моего здоровья и настроения, была старая мисс Гулдинг из Райбиггинс. Мне сказали, что она хотела выдать свою племянницу за Ричарда Марстона и полагала, что, если убрать нас с сэром Гарри с дороги, ее планы могут осуществиться.

Ричард был дома – было время чая, – но у меня не было возможности сказать ему хоть слово незаметно. Не знаю, увидел ли он, как я несчастна.