Я боялась посоветоваться даже с Ребеккой Торкилл: она любила посплетничать, и через несколько дней мои тревоги могли дойти до других слуг. Можете представить, что я напридумывала из страха!

В тревоге я даже написала в Кардайлион супруге пастора, сообщив, что получила анонимную записку из городка, содержание которой не могу пересказать. Я умоляла ее использовать любую возможность, чтобы выяснить, кто автор записки. Есть ли сейчас в городке кто-то из моих знакомых, кто мог нелепо пошутить, чтобы озадачить меня? Я просила ее поделиться со мной любыми догадками. В конце я прямо спросила, был ли в Кардайлионе недавно мистер Кармел.

Также я написала начальнику почты, рассказав, что получила письмо, и спросила, может ли он описать внешность отправителя. Всякий раз, когда я перечитывала записку «друга», у меня появлялась новая теория.

В конце концов я начала думать, что это, скорее всего, интрига одной из моих беспечных подруг, которая намеревалась нанести мне визит, приехав в Голден-Фрайерс. Записка была составлена таким образом, что ничто не указывало на пол «врага», и несколько молодых леди (не очень разумных, замечу в скобках) критиковали меня в своих письмах за непунктуальные ответы.

Я постоянно размышляла над этим. Я была обеспокоена и напугана. До сих пор помню, как я тогда мучилась.

В моих нерегулярных дневниках того времени есть запись о сне, которая передает мое состояние. Перескажу лишь основные моменты. Мне снилось, что я вернулась в Дорракли после долгого путешествия. В комнату вошли мистер Блаунт и слуга, который волочил по полу большой черный сундук. Слуга вышел, и мистер Блаунт – он показался мне очень бледным – внимательно посмотрел на меня и прижал палец к губам, призывая к молчанию. Потом он тоже вышел, закрыв за собой дверь и оставив меня в недоумении. Сундук, когда я перевела на него взгляд, показался мне длиннее – он будто бы изменил форму, но подобные превращения не беспокоят нас во сне. Я начала неловко вставлять ключ в замок. Когда я открыла его, то вместо платьев или других вещей увидела длинный кусок смятой холстины и поняла, что это гроб. Соглашаясь на странности, присущие снам, я, однако, почти не удивилась этому и, стянув холстину, увидела лицо мистера Марстона. Даже во сне я была в совершеннейшем шоке, и тут мертвец сел, открыл глаз и посмотрел на меня так свирепо, что я проснулась с криком и сердцем, трепещущим от ужаса, и больше не могла уснуть. Сон был смутным воплощением одного из моих предположений и указывал на человека, которого я могла бы считать «врагом» из предупреждения.

Одиночество и тайный страх способствуют суеверности. Я нервничала все больше по мере того, как день ото дня росло напряженное ожидание. Я боялась ехать в Голден-Фрайерс, чтобы не встретиться с «врагом». Я нашла отговорку и не пошла в церковь в воскресенье. Я даже боялась проходить мимо встречной лодки на озере. Не знаю, заметил ли мистер Блаунт мою подавленность, потому что мы, как обычно, играли в нарды по вечерам и, когда позволяла погода, катались по озеру.

Через несколько дней я получила письмо от жены пастора. Она не могла, как и начальник почты, ничего сказать про записку. Мистера Кармела давно у них не было. Меня все больше преследовал образ мистера Марстона, особенно после приснившегося кошмара.

Письма из Кардайлиона нашли меня, как обычно, когда мы сидели за завтраком. Я была озадачена: разбив все теории, они вели к новым проблемам. Я смотрела в чашку с чаем, будто хотела предсказать будущее. Наконец подняла взгляд и спросила у мистера Блаунта:

– Когда вы в последний раз получали известия от мистера Марстона?

Он отложил письмо, которое читал с не меньшим напряжением, чем я свои, и попросил повторить вопрос. Я повторила. Мистер Блаунт растерянно улыбнулся.

– Ну, это очень странно. Я получил от него известие только что, – сказал он, подняв за уголок письмо.

– И где же он? – спросила я.

– В Нью-Йорке, но пишет, что через несколько дней отправляется в Канаду или в глушь – он еще не решил, куда именно. Лично я думаю, что он выберет какие-нибудь отдаленные поселения – у него страсть к приключениям.

Мои теории относительно мистера Марстона рухнули, и страхи вновь сконцентрировались на подлой фигуре месье Дроквилля. Сразу после завтрака я села у окна и вновь изучила анонимное послание.

В тот вечер дела потребовали присутствия мистера Блаунта в Голден-Фрайерс, и после ужина я пошла в библиотеку, чтобы полюбоваться благородным ландшафтом. Красный осенний закат освещал пологий склон долины слева, оставив большую часть ущелья в глубоком фиолетово-сером мраке. Мягкая рябь озера отражала угасающий свет, и благородные горы вдалеке были похожи на волшебные тени.

Толстая книга была раскрыта у меня на коленях, но я не могла читать. Я была слишком взволнована, а голова слишком занята, чтобы содержание могло увлечь меня. Ледяной лунный свет постепенно преобразил ландшафт за окном. Я утонула в подушках на низком кресле, глядя на прекрасное зрелище.

Вдруг что-то отвлекло меня от меланхоличных размышлений. В комнате было два окна, и мой взгляд привлекло движение за вторым, в торце. Замерев от ужаса, я увидела руку, потом локоть, шляпу… и вот уже на подоконнике, в восьми или десяти футах над землей, на четвереньках стоял человек.

Это явь или сон? Великий боже! В лунном свете я увидела лоб со шрамом… Мистер Марстон, прикрывая глаза рукой, всматривался через стекло в комнату.

Я быстро встала и с бьющимся сердцем спряталась в складки шторы. Было ясно, что он меня не заметил, так как смотрел в дальний конец комнаты. Мне хватило выдержки не закричать – крик выдал бы меня. Замерев, я надеялась, что он спрыгнет с подоконника и уйдет, когда поймет, что в комнате никого нет. В тот момент я была похожа на птичку, над гнездом которой парит хищник.

Мистер Марстон схватился за переплет оконной рамы, и я взмолилась, чтобы окно было заперто на шпингалет. Но нет, после нескольких толчков окно поддалось, и он спрыгнул в комнату. Вместе с ним ворвался холодный ночной воздух, и мистер Марстон, бегло осмотрев комнату, закрыл окно. Кажется, он решил устроиться здесь, ибо поставил кресло мистера Блаунта в альков у окна, где за шторами пряталась я. Если бы я не была так напугана, я бы поняла всю абсурдность моего положения!

Незваный гость откинулся в кресле и вытянул ноги. Подбородок опустился на грудь. Он казался измученным и злым. Несколько раз я думала, что он обнаружил меня, ибо его взгляд фокусировался на складках, но глубокая тень и моя абсолютная неподвижность сыграли мне на руку.

Вдруг я услышала шаги – вернулся мистер Блаунт. Дверь открылась, и шаги замерли. К моему безграничному облегчению, я услышала суровый голос:

– Кто здесь?

– Блудный сын, изгнанник, – с горечью ответил мистер Марстон. – Я был и есть слишком несчастен, чтобы не попытаться еще раз искать примирения. Вы, сэр, очень добры, вы верный друг, но вы еще не сделали для меня всего, что в ваших силах. Почему в вас нет веры? Ваше влияние безгранично.

– Господи боже! – воскликнул мистер Блаунт, не сдвигаясь ни на дюйм. – Только сегодня утром я получил ваше письмо из Нью-Йорка. Что это значит? Я не понимаю.

– Я приехал с тем же поездом, который привез мое письмо. Вторые мысли всегда удачнее первых. Я передумал, – сказал мистер Марстон, поднимаясь. – Почему я должен жить той жизнью, которую он запланировал для меня, если в любой момент жизнь может предложить что-то получше? А если нет, то чем я ему обязан? Это мстительно и неестественно. Я устал, мое терпение лопнуло.

– Не могу поверить своим глазам, – сказал мистер Блаунт. – Я не… боже, боже! Я не знаю, что делать, он будет очень недоволен. Мистер Марстон, сэр, кажется, вы хотите окончательно испортить с ним отношения.

– Не знаю… Но какой у меня был шанс в изгнании? С глаз долой – из сердца вон, как вы любите говорить. Он бы забыл меня, вы бы забыли меня – боюсь, не скоро у меня появился друг, которого вообще заботит, жив я или мертв. Поговорите с ним, скажите, что он может по крайней мере выслушать меня. Я в совершенном отчаянии. – Он ударил ладонью о спинку кресла.

– Я в этом не виноват.

– Я знаю, я отлично это знаю, мистер Блаунт. Вы добрый друг нашей семьи. Я чувствую это, правда. Но послушайте, что хорошего в доведении до отчаяния? Говорю вам, я сделаю что-то, что обернется кризисом: я не вынесу ада, в котором живу. Пусть отдает меня под суд, если хочет; я легко приставлю пистолет к голове, полсекунды – и все кончено. Но я оставлю письмо, рассказывающее миру, как он использовал меня, так что посмотрим, как ему понравится шум, который из этого выйдет.

– Прошу прощения, сэр, – произнес мистер Блаунт чинно, – но все это ерунда: я имею в виду, он просто не поверит в ваши угрозы. Когда я должен сообщить неприятную правду, я делаю это, как правило, в самой учтивой манере, и, к счастью, прежде я находил, что законы правды и вежливости всегда совместимы. Он говорил мне, мой дорогой, раз пятьдесят, что вы слишком эгоистичны, даже чтобы навредить себе. Следовательно, нет нужды пытаться, если позволите так выразиться, подначивать его. Если вы стремитесь – замечу, с минимальными шансами на успех – произвести впечатление на сэра Гарри, то должны обратиться к нему в совершенно ином духе. Я скажу, что вы должны сделать. Напишите мне покаянное письмо, прося моего заступничества, и, если можете, дайте искреннее обещание на будущее. И избегайте даже малейших свидетельств настроя, который вы выбрали в предыдущем письме: очень странно, если вы ничему не научились. Тогда я посмотрю, что могу сделать.

Молодой человек приблизился и воодушевленно пожал руку мистера Блаунта.

Не думаю, что мистер Блаунт ответил ему с той же теплотой. Иногда он бывал довольно пассивен.

– Он… здесь? – спросил мистер Марстон.

– Нет, и вы не должны и часа оставаться в этом доме, как и в Голден-Фрайерс. И ехать вам надо не в Лондон, но в какое-нибудь тихое местечко. Напишите мне оттуда письмо, которое я сейчас описал, и я положу его перед ним с объяснениями, которые, возможно, повлияют на него, и скоро мы узнаем, что из этого вышло. Слуги видели вас?

– Никто не видел.

– Хорошо.

– Я залез в окно десять минут назад. Я думал, что вы скоро придете, и не ошибся. Я знаю, вы простите меня.

– Ну, это неважно. Вам лучше уехать так же, как вы приехали… кстати, как?

– На лодке, сэр: я взял ее в «Трех дубах».

– Хорошо, что вы не были в городе: я бы не хотел, чтобы он знал, что вы в Англии, пока я не покажу ему ваше письмо. Надеюсь, сэр, вы напишете в нем только то, что искренне чувствуете. Я могу участвовать лишь в честном деле. Где вас ждет лодка?

– У пристани.

– Отлично. Как вы вошли в окно, так можете и уйти, и я встречу вас чуть ниже по тропинке. Возможно, мне будет что добавить.

– Благодарю вас, сэр, от всей души, – сказал Марстон.

– Нет-нет, не беспокойтесь. Теперь вам нужно уйти, и как можно скорее. – Он открыл окно для него. – Ах, вы столько раз забирались сюда, когда были мальчиком, – должно быть, вы знаете наизусть каждый камень.

– Я сделаю в точности, как вы сказали, сэр.

Молодой человек легко спрыгнул с подоконника на землю, и я увидела, чуть повернув голову, как его темная фигура быстро скользит к огромным липам, ровный строй которых вел от дома к воде.

Мистер Блаунт смотрел ему вслед.

– Некоторые рождены, чтобы множить печали других и свои. Не знаю, что с ним делать… – пробормотал он, тяжело вздохнул и вышел из комнаты.

Я чувствовала себя шпионом, мне было стыдно, что я подслушала разговор, не предназначенный для моих ушей. Могу честно сказать, что удерживало меня отнюдь не любопытство, но страх, и, если бы я могла уйти незамеченной, я бы не подслушала ни словечка. Но у меня не хватило мужества сразу объявить о себе, и чем дольше длился разговор, тем более двусмысленным становилось мое положение.

Уход мистера Блаунта принес мне облегчение, но я вышла из комнаты, преследуемая образом человека из зловещего сна, чей голос возбудил во мне странное волнение и вернул еще более странные воспоминания.

В гостиной менее четверти часа спустя ко мне присоединился мистер Блаунт. Наши посиделки были необычно молчаливыми, и после чая мы нехотя сыграли в нарды.

Я была рада, когда пришло время удалиться в свою комнату, к добродушному и многословному обществу Ребекки Торкилл. Когда моя свеча догорела, я долго не могла уснуть, пытаясь собрать воедино неполные фрагменты той драмы, в которую – я инстинктивно чувствовала это – была вовлечена.