Вураола не проверяла синяки. Даже когда Кунле положил рядом мазь «Савлон» и пачку ваты.
– Я заварю чай, – сказал он. – Черный или имбирный?
После того как он перестал ее бить, они не легли спать. Он помог ей встать с пола и лечь на кровать, и с тех пор она не шевелилась, только моргала и дышала. Кунле сидел на полу, положив подбородок на колени.
– Имбирный? Заварю имбирный.
Когда он вышел, она взяла себя за груди. Он терзал их как будто целый час, крича: «Кингсли их сосал? Тебе нравилось?»
Кунле вернулся с двумя дымящимися чашками.
– Папа хочет выехать до семи утра, так что нам пора собираться.
– Нам?
– Да, мы высадим тебя в больнице по дороге. Он не против.
– Я не просила.
– Я просто о тебе забочусь. В таком состоянии ты вряд ли сможешь водить. Завтра – пожалуйста, но нет, только не сегодня. – Кунле сел рядом. – Ничего не хочешь мне сказать?
Вураола бросила на него взгляд. Когда он мучил ее груди, она царапала его лицо, но теперь его кожа выглядела гладкой, нетронутой. А ее щеки и лоб горели, но она не выдержала бы своего вида в зеркале. Каждый раз, когда она делала вдох, под грудью кололо, но вряд ли он сломал ей ребра.
– Я о прошлой ночи.
Вураола отвернулась.
– Скажи, я же знаю, ты хочешь что-то сказать. Давай. Или теперь будешь отмалчиваться? – Кунле поставил чашки на прикроватный столик. – Когда я вернусь из Абуджи, мы поговорим. Тебе пора повзрослеть. С этим поведением пора заканчивать. Нельзя отмалчиваться, когда мы уже живем вместе. Это по-детски, Вураола.
Что ее теперь раздражало, так это то, как он, размазав ее по полу, все еще не сомневался, что она хочет к нему переехать. Ее грусть граничила с отчаянием. Вот кем она стала? Девушкой, которая никуда не денется, как бы мерзко он с ней ни поступал?
– Можешь молчать, если хочешь, но я скажу, что думаю. – Кунле снимал футболку. – Когда я вернусь, просмотрю все у тебя в телефоне – нет, я просмотрю. И отныне буду смотреть, когда захочу. Только так я смогу доверять тебе после… после всего, что прочитал вчера. Я даю тебе шанс подчистить за собой, пока меня нет. Удаляй что хочешь, но знай: когда я вернусь на следующей неделе, ты уже никому и ни о ком не будешь писать такие вещи, ясно? Нечего на это ответить?
Она уйдет от него. Вот что она ответит. Нетрудно было догадаться, как он отреагирует, если она расстанется с ним сейчас. Будет умолять и спорить; потом разобьет ей голову о стену. Так далеко он еще не заходил, но теперь она знала, что мог бы. И она порвет с ним раньше.
– Не разговариваешь? – Кунле вздохнул и направился в ванную. – Нам пора собираться.
Она уйдет. Ее глодала мысль о будущих осложнениях, но она сосредоточилась на одном. Она уйдет от него. От этого не было ни радости, ни чувства освобождения, но не было и печали. Только пустота – и за это она была благодарна; полное онемение, которое, надеялась она, останется в ней как можно дольше.
Она с ним разорвет. Вот и все, и незачем перебирать причины хоть для себя, хоть для других. Она это сделает, потому что может; на обед съест мясной пирожок, на работу пойдет в фиолетовой блузке; перед тем как зайти в отделение, завяжет волосы, уйдет от Кунле.
Привет, к этим выходным я скажу родителям, что не выйду за тебя. Можешь передать и своим.
Это Вураола написала перед работой, а потом заблокировала номер Кунле.
Весь утренний обход телефон вибрировал, пока она его не отключила. Когда снова включила перед полуднем, увидела несколько сообщений с незнакомого номера. Все требовали срочно перезвонить.
– Кунле, я не хочу разго…
– Почему ты отключила телефон? – спросила на другом конце провода Йейе.
Вураола улыбнулась проходившему мимо по коридору коллеге.
– Это не твой номер.
– Сейчас же приезжай домой.
– Я на работе, ма.
– Я говорю – сейчас же.
– Могу приехать вечером.
– Вураола.
– Что случилось? – Ей не терпелось вернуться в приемную.
– Вчера вечером твоего отца похитили.
– Что-что ты сказала?
– Я пытаюсь тебе дозвониться с тех пор, как мы нашли новые телефоны. Лайи уже здесь.
– Как… Когда… – Вураоле поплохело. – Что ты имеешь в виду?
– Это разговор не для телефона. Приезжай домой.
Вураола вызвала такси и заплатила достаточно, чтобы водитель доставил ее прямо домой, без остановок. Мысли носились во всех направлениях. Это явно не шутка, нет. Ее мама не любила розыгрыши. Слишком близко знакома с трагедией, чтобы шутить на такие темы. Вураола гадала, не могла ли тут произойти какая-то ошибка, – отец просто далеко уехал и не может выйти на связь. Вдруг, когда она приедет, он уже будет дома. Она еще пыталась позвонить маме с дороги, но на звонки не отвечали. Она строчила сообщения на номер, с которого звонила Йейе.
Вы сообщили полиции?
От него есть новости?
Уже требовали выкуп?
Ответа не было. Когда они свернули на улицу к дому, она набрала номер отца, и автоматический голос сообщил, что телефон отключен.
Двое незнакомцев у ворот, прежде чем ее впустить, потребовали, чтобы она позвонила Йейе. Увидев дом, она сорвалась на бег, но пришлось замедлиться – так сильно все болело после побоев.
Стены первого этажа почернели до неузнаваемости. Там, где раньше были стекла и занавески, остались только металлические решетки на окнах. Стучать не пришлось, потому что двери больше не было. От всего деревянного остался только пепел. Хотя стены стояли на месте, они почернели, а под ногами хрустели стекло и головешки. Вураола прижала блузку к носу и пробралась через обломки к лестнице. Наверху собрались все, кроме отца. Лайи был на балконе, кричал на кого-то по телефону. Мотара спала, положив голову на колени матери, – чему сопротивлялась даже в детстве. Да, отец пропал. И уж если Мотара искала утешения у матери, явно произошло что-то ужасное.
Вураола присела рядом с Йейе и положила руку на голову сестре.
– Что случилось?
– Как ты? – спросила Йейе, будто это обычный день и они не сидели в комнате с выбитыми окнами. – У тебя опухло лицо? Что у тебя с лицом?
– Ничего.
Она надела водолазку, чтобы скрыть синяки на шее и руках, и штаны, чтобы спрятать порезы на ноге. Но с лицом ничего не поделаешь.
– Ничего, kẹ̀, – я же вижу, как ты опухла.
– Съела вчера что-то не то.
Настоящую причину она назовет потом, не сейчас.
– Очень плохо о. – Йейе всматривалась ей в лицо. – Надеюсь, ты выпила лекарства?
– Хватит уже о моем лице. Я спросила, что случилось? Ты сказала, его похитили?
Йейе шмыгнула и моргнула.
– Думаю, это из-за твоего свекра, потому что они нам сказали только о Фесоджайе – о том, кто участвует в праймериз с отцом Кунле. Они сказали, их послал он.
Вураола кивнула. Не лучший момент, чтобы говорить, что Кокеры больше не будут их родственниками.
– Первым делом после того, как мы купили новые симки и… эм-м… все остальное, я позвонила твоему свекру. Он уже едет в аэропорт в Лагосе. Он собирается в… в… эм-м…
– Абуджу.
– Ehen. У Лайи есть друг, знакомый с женой Достопочтенного, и он позвонил ей, чтобы поговорить с ними и… эм-м… – Йейе судорожно вздохнула. – Как говорит друг Лайи, жена Фесоджайе отвечает, что они об этом ничего не знают, что похитители врали или я не расслышала имени.
– Пора подумать о выкупе. – Лайи вернулся с балкона. – Если похитители потребуют деньги, сколько мы сможем собрать без промедления? Скажем, за сутки.
– Двадцать миллионов, – сказала Йейе.
– Я имею в виду – сами, без отца. У нас же нет доступа к его счетам, да? Или вы совладельцы?
– Я не о деньгах твоего отца. – Йейе показала на столик. – Вураола, принеси телефон, мне надо поговорить с тетей Биолой. Земля в, эм-м, земля в Эпе и та, что мы продали в прошлом году в… эм-м. Принеси телефон.
Поговорив с тетей Биолой, Йейе чуть успокоилась. Распределила на всех задания. Лайи отправился в полицейское отделение – писать заявление. Йейе уже обзвонила всех друзей и родственников из полиции – тех, кто мог проследить, чтобы началось настоящее расследование. Теперь оставалось сообщить родным. Вураоле и Мотаре досталось подметать стекло в семейной комнате и оценить ущерб в остальных.
Мотара еще не проснулась, поэтому Вураола взялась за дело одна. Начала в гостиной. Везде воняло гарью, оконные и дверные проемы зияли пустотой, но в комнате ничего не сгорело. Пожар потушили раньше, чем он дошел до второго этажа.
Йейе говорила по телефону родственникам, что ее муж обязательно скоро вернется. Говорила уверенно и мудро, словно зная по опыту. Возможно, в прошлом, до детей или даже брака, Йейе и правда видела что-то подобное. Видела, как похищенный вернулся домой почти целый и невредимый, со множеством историй, чтобы развлекать гостей еще десятилетиями. Вураола оперлась на эту спокойную уверенность мамы. Только это и помогало весь день подавлять панику, время от времени вспыхивавшую в ней, сжимая горло или ослепляя слезами.
Вураола замела битое стекло в угол. О том, чтобы спуститься и выкинуть его, не было и речи. Она бы не выдержала вид обугленных останков. На втором этаже пострадали только окна ванной. Она выметала битое стекло оттуда, когда к ней присоединилась Мотара.
Вураола открыла сообщение, которое послала Кунле, и показала сестре.
– Я это сделала. Этим утром.
Теперь, сказав кому-то другому, она почувствовала, что разрыв настоящий. Все кончено, она не выйдет за Кунле Кокера, он больше ее никогда не тронет. Пустота, которую она чувствовала утром, сменилась облегчением. Может, сказав Мотаре, она заодно раздавит и искушение позвонить Кунле и обсудить похищение с ним. Раньше она бы в такой день позвонила ему первому, и казалось странным, что не может теперь.
Лицо Мотары засияло, когда она прочитала.
– Не шутишь? Правда?
Когда Мотара обнимала ее, ныли спина и живот, но Вураола все вытерпела без жалоб.
– Хоть какие-то хорошие новости сегодня, – сказала сестра.
– Ты говорила сделать это раньше. Может, если бы я тебя послушала, с папой ничего бы не случилось.
– Они же близко дружили с профессором Кокером еще, типа, до моего рождения? Нет, брось, тут ты не виновата.
Когда Мотара обняла ее вновь, Вураола тихо заплакала. Все синяки, что оставил Кунле, видимые и невидимые, ныли так, что преображали облегчение в сожаление. Мотара может говорить что угодно – но как не думать о том, что, если бы она прислушалась раньше, этого бы не случилось? Вураола хныкала в плечо сестры, пока не закружилась голова; тогда они вместе прилегли в постель матери.
Тем вечером приехала мать Кунле, привезла термосумки с едой и коробки с бутылками воды.
В том, как она обняла Вураолу, не было неловкости.
– Не переживай, моя дорогая. Кунле мне передал, что тебе нужна неделя отпуска. Я понимаю, прекрасно понимаю. Я все объяснила главе твоего факультета, тебе не надо ездить на практику, пока мы со всем не разберемся. Pẹ̀lẹ́[187], дорогая. И я пригнала твою машину, мне помог наш привратник.
– Спасибо, ма. – Вураола выбралась из ее объятий и села в кресло рядом с Мотарой. Если Кунле соврал родителям, это ее не касается.
Мать Кунле без конца извинялась перед Йейе и Лайи. Ее муж уже говорит со всеми, кого знает в Абудже, чтобы Достопочтенный заплатил за содеянное.
– А тем временем приезжайте пожить у нас. Места хватит на всех.
Йейе покачала головой:
– Это ни к чему, ма. Я уже заплатила за отель.
– Но…
– Моя сватья, моя замечательная сватья, – улыбнулась Йейе, – не волнуйся. Это очень любезно, но ни к чему.
– Я забронировал отель на неделю, – сказал Лайи.
– Какие же хорошие люди, – сказала Йейе детям, когда мать Кунле уехала. Она, похоже, не заметила, что в ответ согласно кивнул только Лайи.
– Пора собираться в отель. – Лайи бросил взгляд на свои часы. – Успеем уложиться в час?
– В какой отель? – спросила Йейе. – Ты это сейчас серьезно?
– Мы же не можем ночевать здесь.
– Kílódé? Никто не выгонит меня из дома. – Йейе нахмурилась. – Еще не родился тот, кто меня отсюда выгонит. Даже его мать еще не родилась. Мой муж вернется сюда. Неужели когда он вернется, его встретит только пустой дом?
– Но тут все провоняло гарью, – сказала Вураола, только сейчас осознавая, что под оптимизмом мамы кроется что-то очень хрупкое.
– Пока здесь есть крыша над головой, мы остаемся. Не хочу слышать ни слова ни о каких отелях. Что за чепуха.
Больше об этом не заговаривали.
К утру среды Кунле слал Вураоле извинения с другого номера. Ей было не до того, чтобы блокировать или отвечать. Приезжали полицейские, чтобы опросить Йейе, Мотару и всех слуг. Лайи присутствовал при опросе, поэтому Вураола была одна у себя в комнате, когда посыпались сообщения – одно каждые пятнадцать минут. Ее не волновало, что он не может есть или соображать, так сильно раскаивается: все ее мысли были об отце. Дают ли ему лекарства похитители? Страшно ли ему? Высыпается ли он? Когда они снова увидятся?
К полудню извинения Кунле превратились в оскорбления. Она трусиха, дура, шлюха долбаная. Пусть скажет ему в лицо, что все кончено. Иначе не считается. Она ответила только одним предложением: «Ты же в курсе, что у меня похитили отца?» – и заблокировала его.
Когда через час проклятия посыпались с третьего номера, Вураола оставила телефон на кровати и перешла в семейную комнату.
Полиция уехала. Йейе сидела одна. Мотара и Лайи общались на балконе. Брат поманил ее к ним.
– Надо поговорить о папе, – сказал он, бросив взгляд в комнату, где Йейе раскладывала подушки с таким видом, будто от их опрятности зависит жизнь на земле.
Подростками Вураола и Лайи начали звать родителей Отунба и Йейе. Но с понедельника похищенный отец снова стал папой.
– Думаю, нам пора обзванивать морги, – сказал Лайи.
Вураола моргнула.
– В каком смысле?
– Я думаю, он прав. – Глаза Мотары были красные и распухшие. Она плакала.
– Поверить не могу, что вы несете.
– Надо учитывать… – Лайи сделал глубокий вдох. – Ты можешь поговорить с кем-нибудь в своей больнице? Ты же там работаешь, тебе будет проще спросить…
Вураола ушла с балкона. Вернулась в семейную комнату – к уверенности матери, что отец будет дома еще до конца недели.
Утром в пятницу, после целой ночи споров с братом и сестрой, Вураола позвонила ординатору в патологии, пока они слушали и проверяли, чтобы она все сказала так, как они решили.
Она попросила связать ее с кем-нибудь в морге, кто сможет сообщить, если доставят кого-нибудь похожего на ее отца. В тот же день ординатор попросил прислать его фотографию.
Сообщение пришло, когда она была в церкви.
Я пытался дозвониться. У нас есть тело, похожее на фотографию.
Пожалуйста, приезжайте и посмотрите.
Было воскресенье, и Йейе потребовала, чтобы утром все пошли на службу. Никому не хватило духу спорить.
Вураола выскользнула через заднюю дверь, никому не сказав, куда собирается. Служба только началась. Скорее всего, она успеет раньше ее завершения. Посмотрит на тело, скажет, что это не отец, и будет меньше волноваться, зная, что он еще где-то там, скоро вернется. Лайи привез семью в церковь на своей машине. Чтобы не просить у него ключи, она отправилась на такси.
В больницу она приехала без всякого трепета. Санитар морга явно удивился, когда она поздоровалась с улыбкой. Спросил, не надо ли ей подождать перед тем, как войти, но она только отмахнулась.
В зале стояло пять столов. Последние два – заняты. Она прошла за санитаром мимо девочки, которой не было и тринадцати, к крайнему.
Это был отец. Она смотрела на тело, отчаянно искала признаки, что это не он, но не могла найти. Это во всем был он – в волосах, которые, молодясь, красил в черный, в ямочке, делившей подбородок на две половинки, в вертикальном шраме, рассекавшем левую бровь и задевавшем веко. Она пересчитала пальцы на правой ноге. Шесть. Это был отец.
– Не ищите того, чего нет, – подал голос санитар. – Обычно, если это родственник, узнаешь мгновенно. После смерти люди меняются, но, когда смотришь на лицо, узнаешь. Обычно не надо смотреть на ногу, чтобы узнать. Это не ваш отец.
– Правда? – Вураола отвернулась от отца. Она уже жалела, что не подождала, как ей предлагали. Жалела, что не насладилась еще минутой в том мире, где ее отец еще не был мертв. Теперь у нее остался только мир, в котором о его смерти знала она одна: она еще не была готова отпустить.
– Да, как увидишь лицо, сразу узнаёшь, если только оно не повреждено, shá о. Но этот человек – у него с лицом все в порядке, – сказал санитар. – Ну, слава богу, àbí? Мы позвоним, если будет еще труп, но с Божьей милостью вашего отца очень скоро найдут живым.
По дороге из морга Вураола остановилась у другого тела. Хоть пока она не была готова признать его смерть, хотелось побыть в комнате с отцом чуточку дольше.
– А кто девочка?
– Мы не знаем о, но она и тот мужчина, – их трупы нашли в одном буше. Может, родственники.
Лицо девочки опухло, но прическа осталась нетронутой, черные косы поблескивали на голой коже головы. Вернулась незваной фразочка из детства – дразнилка для девочек, которые возвращались в школу с такой прической: Àjànkólokòlo eléṣinṣin lórí[188].
– Вы уже готовы идти? – спросил санитар. – Мы позвоним или напишем, если будут новости.
Вураола осознала, что уже долго стоит на одном месте.
– Спасибо. Сэр.
На улице она побродила по парковке, петляя между машин, задевая коленями бамперы, стукаясь мысками о шины, потому что глаза то и дело застилала пелена.
Один раз померещилось, что отец стоит у ворот и манит к себе. Она тут же поняла, что ошиблась. Просто охранник был примерно его роста. И все же она не сразу отпустила эту надежду, вспомнив про акудаайя, о которых отец рассказывал, когда умерла ее классная руководительница. На время эта мысль ее укрепила. Что отец, умерев в этой жизни, очнулся в другой, где стал охранником с теми же походкой, ростом и возрастом. Но потом вспомнила все условия. Акудаайя появляются в далеких городах, потому что в новой жизни им нельзя встречаться с теми, кого они знали до смерти.
Зазвонил телефон.
– Ты где? – Мотара казалась счастливее, чем за всю неделю. – Мы уже уезжаем из церкви.
Что там сказала мама? Это разговор не для телефона.
– Я… я… я встречу вас дома.
– Ehen? Ладно, есть новости о. Профессор Кокер вернулся из Абуджи, только что звонил нам. Говорит, его люди узнали, где держат папу. Его планируют спасти завтра. Он считает, папа будет дома через несколько дней. – Голос Мотары звенел от надежды.
Вураола сбросила звонок и направилась к больничным воротам. Пора возвращаться домой.
Она поймала пустое такси. Не успело оно сдвинуться, как снова остановилось ради новых пассажиров, но она не возражала. Если бы она взяла такси для себя одной, доехала бы домой быстрее. Только она не торопилась. Пускай Мотара и остальные живут надеждой лишних десять-пятнадцать минут.
Заднюю дверь открыл парень и сел. Его ноги прижались к ногам Вураолы, потому что места для его нескладных конечностей не хватало. За парнем последовал мужчина средних лет – видимо, отец. Придвигаясь к Вураоле, чтобы освободить место, парень задел локтем синяк у нее на руке, и она тихо охнула.
– Простите, – сказал Эниола. Обхватил себя руками, чтобы стать меньше и не касаться лишний раз девушки. Она что-то ответила, но он на нее не взглянул. Видел он только свою сестру, мог думать только о ней.
Эниола часами просил прощения у родителей, пытался объяснить, что не вернулся бы, если бы знал, что семья будет в опасности. Со дня, когда забрали Бусолу, отец проклинал его каждый день; не раз замахивался, чтобы ударить, но так и не ударил. Эниола принимал проклятия как заслуженное наказание. Мама не отвечала ни на какие его извинения. Когда он просил прощения за Бусолу, она только отворачивалась. К двери, на улицу, на потолок или небо, изгибая брови в почти постоянном ожидании, что сейчас Бусола вернется, появится, даже спустится.
В детстве Отунба, если замечал, что Вураола расстроена, иногда звал ее посидеть рядом. Часто даже не спрашивал, чем она расстроена; просто клал ей руку на плечо, пока она сама не уляжется ему головой на колени. И тогда ее убаюкивал. Вураола почувствовала, как вибрирует телефон. Звонил Лайи. Она зажала кнопку, пока телефон не выключился. Правильно он потребовал проверить морги. Значит ли это, что он готов к новостям? Сказать ему первому? Или лучше всем сразу? Теперь Мотара наконец прольет слезы, которые сдерживала все последние дни. Вураола посмотрела в окно. Она видела реальность, но та все еще не казалась реальной. Покажется, когда она скажет Йейе.
До этого дня Эниола и его родители слушались приказа Святого Михаила. Никому не рассказали, что случилось. Даже домовладельцу или соседям. Эниола не ходил к Достопочтенному. Никуда не ходил. Ни в Великую Судьбу, ни в Единую. Целый день сидел с мамой и приносил то, чего она даже не просила: воду, еду, веер, когда становилось душно. Следил вместе с ней за дверью, пока отец мотался по комнате, расспрашивая Эниолу о Святом Михаиле и Сааму. Живее и вовлеченней, чем за долгие годы; удивлял Эниолу тем, как обдумывал возможности, отметал варианты, подвергающие Бусолу опасности. А мама тем временем стала тенью прежней себя. Родители словно поменялись местами.
Эниола покосился на отца. Из-за чего-то в его взгляде казалось, что он начнет проклинать сына прямо в такси. Тогда он отвернулся к девушке. Она сверлила его взглядом, не моргая. И тут он ее узнал. На ее щеке был бледный синяк, которого он вроде бы не видел в прошлый раз. Но это была она. Дочь Йейе, доктор. Она не сводила с него глаз. Значит, Йейе узнала его в ту ночь, вот почему ее дочь теперь так на него смотрит. В любую секунду она схватит его и потащит в полицию.
– Я не знал, что это ваша семья, пожалуйста, – затараторил Эниола, спотыкаясь о слова.
Она ничего не сказала.
Эниола сжал руки, как в молитве.
– Мне очень жаль.
– Что?
– Они забрали и мою сестру, пожалуйста, простите.
– Мы знакомы?
Тут он понял, что она просто смотрела в его сторону. Ее рассеянный взгляд теперь перебегал с него на отца и обратно. Она его не узнала. Он отвернулся, чтобы она видела только его затылок.
Все тело болело. Раны, которые Кунле вбил ей в кожу, словно раскрылись снова. Хотелось, чтобы кто-нибудь положил ее голову себе на колени и убаюкивал, как Отунба в детстве. Надо было взять такси для одной себя, пока могла. На глаза навернулись слезы. Сейчас ей нужно быть с семьей. Хотелось положить голову на колени отцу, чтобы он ее убаюкал.
В тот день отец попросил отвести его к дому Сааму. Когда мать начала возражать, он заявил, что Святой Михаил приказал не ходить только к Достопочтенному, а про Сааму ничего не сказал.
Эниола никогда не был у Сааму, но знал, как туда попасть. Всего-то пара минут от последней остановки такси. Мимо банка и центральной мечети, до улицы, где Сааму жил у дяди.
Там Эниола обратился бы к Сааму в присутствии дяди, чтобы Сааму не смог возражать, опасаясь гнева своего родича. Эниола был готов валяться у него в ногах сколько угодно, лишь бы Сааму уступил. Он не мог покрыть мыслью расстояние между нынешним моментом и воссоединением с сестрой, но знал, просто знал: если Сааму согласится, воссоединение все-таки произойдет. Через дни или даже неделю, но Святой Михаил отпустит Бусолу. Вернувшись, она сперва будет на него обижаться. Никак не избежать недель оскорблений такими словами, которые, как Бусола знает, он даже не поймет. В конце концов она лукаво улыбнется – и тогда он поймет, что прощение близко.
Такси остановилось, но никто из пассажиров не сдвинулся с места. Эниоле хотелось еще посидеть перед тем, как продолжить путь к Сааму. Справа отец бормотал себе под нос, наверное, молитвы. Слева плакала дочь Йейе. Он поборол позыв извиниться снова и отвернулся. Лучше думать о будущем, до которого уже рукой подать. Как Бусола его обзывает, потом лукаво улыбается, а потом, в один прекрасный день, обнимает, как обнимала в последний раз. Эниола закрыл глаза и сосредоточился на этой картине: сестра смотрит на него, ее улыбка полна благодарности, ее глаза – любви.