Советский и российский диктор, актер, тележурналист, теле- и радиоведущий
В свою первую поездку за рубеж я отравился в середине 80-х. Мне дали путевку в награду за активную общественную деятельность. Я был молодым телевизионным диктором в Свердловске, одним из первых стал работать на сцене. У публики появился ко мне интерес, заметили меня и на уровне руководителей региона, в числе которых была Наина Иосифовна Ельцина — супруга Бориса Николаевича. Меня выбрали основным ведущим всех главных праздников в году: день рождения В. И. Ленина, торжественное заседание, посвященное 75-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, или, к примеру, день города Свердловска.
В те времена, где-то в середине 80-х, поехать за границу было не «купил-поехал». В какой-то момент я достиг, как теперь говорят, такой медийности, что меня попросту спросили: «А вы были за границей?» За границей! Кто меня туда пустит?! Надо было получить загранпаспорт и выкупить путевку. И мне сказали: «О! Давай, чтобы это было бесплатно, ты поедешь руководителем группы в Румынию, Болгарию, Югославию и Венгрию». Обычно надо было сначала съездить в Болгарию, потом выпускали уже подальше. А тут меня выпустили в круиз по Дунаю, в программе были и социалистические, и капиталистические страны: пароход заходил в несколько портов. Я хорошо это запомнил, потому что привез оттуда то, на что хватило денег: фен для волос. Это была такая трубка, кажется, даже без насадки, которой мы пользуемся сейчас, чтобы сформировать укладку. В то время в СССР фенов не было даже как понятия. Их просто не продавали. А мне он был очень нужен, чтобы делать укладку для работы. Жена сказала: «Бери, я заодно тоже буду сушить волосы». Нам давали на обмен 30 рублей: выбирай любую страну. Что можно было купить? Я разделил эту сумму на Югославию и Венгрию, по 15 рублей. Фен ровно столько и стоил. Еще купил какие-то маленькие конфеты жене, а дочери — переводные картинки.
Денег на одежду дикторам у нас не выделяли. На ЦТ[5] мужчинам раз в два года позволяли шить костюмы или покупать где-то в секции ЦУМа. Девушкам шили чаще — это был в своем роде Голливуд телевидения. В провинции такого не было. Но нужно было хотя бы раз в несколько лет покупать костюм! Он стоил 150 рублей — целая месячная зарплата какого-нибудь начинающего диктора. Я получал 170 — казалось бы, должно было остаться еще 20 рублей! Но я покупал костюмы за 200–250. Дело в том, что моя жена отнесла в ломбард мамино наследство: заложила безвозвратно золотое кольцо. И я шел, где-то что-то покупал. Искал на барахолке — а где еще его возьмешь, если нужен действительно качественный костюм? Чтобы купить себе какую-то стоящую вещь, не как у других и быстро, нужно было поехать на барахолку, что мы и делали. Помните: «В стране ничего нет, но в холодильниках есть все»? Это закон. В стране ничего нет, но люди одеваются, тратят деньги, покупают, перекупают, возят какие-то вещи из-за границы, продают дороже, чтобы как-то их окупить, и т. д.
Я каким-то образом записался на прием к директору Центрального универмага города Свердловска, и он меня принял! Я принес письмо от руководства телевидения, что нам нужно покупать вещи. Потому что если бы я покупал и перепродавал, можно было схлопотать какую-нибудь статью за то, что делаешь это в спекулятивных целях и т. д. Запросто! А тут нас прикрепили к магазину как телевизионщиков, и мы приезжали втихаря один раз весной, летом, осенью и зимой, ходили в какие-то подсобки, нам приносили костюмы, мы смотрели, что-то забирали, потом подгоняли под себя в ателье. Затем мы с директором универмага подружились, и я, когда уезжал в Москву, пошел попрощаться и поблагодарить. Он говорит: «Приходи завтра, я тебе кое-что с собой дам, надо же как-то устраиваться». Я говорю — хорошо. Пришел, а Михаил Дмитриевич, так звали директора, вывалил мне на стол четыре дубленки. «Михаил Дмитриевич, у меня нет таких денег!» — «Да ладно, бери так. Это тебе от Свердловска, за то, что радовал нас здесь 10 лет! Что-то оставишь себе, а остальное продай!» Мне такое даже в голову не приходило. Это 81-й год. А еще он мне подарил роликовые коньки. Мои размеры там знали, ведь я покупал в этих отделах одежду и обувь много лет. Спрашиваю: «А что это?» Он говорит: «Это сейчас модно очень, отдашь в комиссионку». Ну, я, правда, не отдал, они у меня долго лежали, и кому-то подарил. Это уже было в 1991-м, они дорого стоили. Это потом их стало много.
Помню свой костюм песочного цвета, югославскую тройку. Он был дорогой и стоил своих денег: служил мне лет пять, а может, и семь, учитывая, что я работал в нем на сцене и на съемках концертных программ. Кстати, у режиссеров этих обкомовских концертов всегда были комментарии: «А что это у вас светлый костюм? Надо бы что-то строгое, темненькое!» Еще пеняли на югославские бордовые туфли. Я их купил в магазине на Ленинском, отстоял спираль очереди! Других там тогда просто не было, «выбросили» туфли такого цвета. «Посмотри, в каких он туфлях», — оскорбительно говорил режиссер. А это был, кстати, брат Александра Демьяненко, он работал директором филармонии, которая организовывала такие концерты. Он плохо видел, и все ему не нравилось.
Все, что касалось приобретения одежды, парфюмерии или стильной обуви, — это всегда было или с рук, или кто-то принес, а еще таким занималась наша парикмахерша. Я выбил ставку парикмахера, когда стал старшим диктором, в моем подчинении было 12 человек. В нашей профессии важно быть известным и любимым, тогда у тебя больше прав. Можно было попросить какие-то вещи у друзей: скажем, одалживаешь галстук и обещаешь сказать, когда эфир, чтобы человек посмотрел и узнал свой галстук. У меня в комсомоле были друзья — фарцовщики, как теперь понятно. Поедут в какую-нибудь комсомольскую поездку, привозят оттуда галстуки, а я одалживаю. У нас в стране большого разнообразия цветов не было.
Многие дикторы становились иконами стиля. Они разбирались в одежде, консультировались, понимали уровень требований под каждый формат. Сейчас, когда на каком-нибудь канале ведущая новостей работает в кадре с голыми руками и разрезом, — это неуместно, а потому очень печально. Ведь есть закон жанра! Его составляют определенные требования и рамки.
Я начинал свою карьеру в Орле. Тогда все было тарифицировано, и мне дали третью категорию диктора. На радио и телевидении дикторов было всего четверо. Девушки всё думали, как купить какую-то одежду, — неужели придется тратить свои на эфирный гардероб? А он ведь только для работы! Я пошел к главной бухгалтерше. Зашел в кабинет, она ест гречневую кашу с мясом, запах на весь кабинет. Объясняю ей, в чем дело. «Зачем вам это?» — спросила она. Я говорю: «Да не мне — девочкам. Люди же смотрят телевизор, им нужно видеть красивое». «Зачем? — удивилась бухгалтерша. — Люди приходят домой с работы уставшие, включают телевизор. И вот муж смотрит на дикторшу, потом смотрит на жену, которая работает на заводе и не похожа на телеведущую, и думает — зачем она мне? Поэтому дикторы должны быть одеты так, чтобы не привлекать внимания! Один раз и на всю жизнь». Вот такая философия, она уравновешивала зрителя и диктора.
Главный режиссер местного телевидения сказала мне, что диктор из меня не получится, нет таланта. «Подумайте о смене профессии!» Я был ранен в самое сердце, но как же благодарен ей по сей день! Долгие годы отправлял ей цветы. Много позже, когда работал уже в статусе ведущего на федеральных каналах, она говорила, что именно она дала мне дорогу в жизнь, сказав, что нужно куда-то там поехать и расти. Что́ она сказала мне на самом деле? «Из вас не получится диктора». Я тогда ответил, что диктор Орловского телевидения из меня не получится точно. А вот главный диктор телевидения России — вполне!
Барахолки по всей стране выглядели примерно одинаково: ряды стоящих и ряды ходящих. Потоки людей идут навстречу друг другу. Фарцовщики ходили с намеками, можно было отойти и договориться. Все барахолки мира похожи друг на друга. Однажды, еще в Орле, я попытался стать участником процесса и продать полиэтиленовые пакеты «Мальборо». Брат моей жены учился в Москве. Там Первый медицинский институт — поляки, югославы. Они привозили сюда на фарцовку товар. Брат привез пакеты по три рубля (может, купил их по рублю) и сказал мне: «Иди продай 10 пакетов, ну что ты сидишь? Продавай по три пятьдесят — три рубля мне, а 50 копеек твои». Я как представил, что продам 10 пакетов и у меня будет пять рублей… Это же неделю можно спокойно жить! Уже есть маленький ребенок, можно себе что-нибудь купить. И вот я пошел, иду и торгую. Ко мне подходит какая-то женщина и говорит: «Почем?» Я говорю: «Три пятьдесят». Она говорит: «И вы туда же». В смысле? «Вы тоже фарцуете, да? Вы же диктор Орловского телевидения. Как вам не стыдно?» И у меня сразу страх, разочарование, стыд — всё вместе. Но больше страх. Потому что если только она напишет на меня, что я фарцую, то уволят с работы сразу, даже не заявляя, что у меня нет таланта. Просто выгнали бы, а может, еще и дело завели бы за фарцовку.
Нельзя не сказать про джинсы «Леви Страусс» («Левайс» мы не произносили). Они стоили 160, 170, а какие-то и 190 рублей! Вначале мы купили джинсы жене, а потом в долг купили мне. Жене достались джинсы на размер меньше. Но тогда был способ: если джинсы маловаты, нужно сунуть их в горячую воду, надеть мокрые на себя и они должны на тебе высохнуть. Как бы сесть по тебе. Моя жена так и носила по фигурке. 150 рублей — нельзя было не взять.
В Москву я приезжал на повышение квалификации. На Профсоюзной работал югославский магазин «Ядран». Я там стоял в очереди, купил жене туфли на шпильке. Еще были магазин «Будапешт» в Кузьминках и «Белград» где-то на юге. И потом, существовали же комиссионки, в которых тоже нужно было иметь блат.
В разных республиках были инвалютные магазины под разными названиями. Но в Москве были «Березки». У меня чеков[6] не было, видимо, достаточно напуган был ситуацией на барахолке в городе Орле. Мы покупали у тех, кто покупал в «Березке». Они доставали чеки, заходили и выбирали, а после продавали чуть ли не рядом с магазином. Покупать напрямую в «Березке» все-таки было опасно. Подходишь к кассе, а тут появляется сотрудник КГБ и говорит: «Давайте разбираться, откуда у вас чеки». И ты докажи, что был за границей и тебе заплатили этими чеками. А если нет? Подарить чеки было нельзя, можно было подарить вещь. Так и работала фарцовка, таков был закон, люди за это сидели. Теперь половина фарцовщиков — олигархи. Они же имели надбавку на вещи 100 %, а то и 200 %! Однажды я купил у фарцовщиков в Свердловске куртку-варенку: она стоила 300 рублей, две зарплаты. Жене досталась югославская дубленка. А еще мы купили туалетную воду «Ван мэн шоу». Она раньше стоила рублей 10, наверное. А сейчас, кажется, стоит около 2000. Там есть такая нота, которая однажды меня просто спасла во время съемок. Ведь прежде было как: репетируешь полдня, а потом переоденешься — и начинается концерт. И я был без сил! Один из коллег-исполнителей в гримерке достал «Ван мэн шоу», капнул чуть-чуть. Я сразу проснулся, говорю: «Валер, а что это у тебя такое? Какой одеколон?» Он говорит: «Ну, это вот вода туалетная». — «Это женская?» Он говорит: «Нет, настоящая мужская, полынная, горечь такая». Говорит: «На́ тебе». И вот — ароматерапия. Как будто 20 минут поспал.
Еще были магазин «Будапешт» в Кузьминках и «Белград» где-то на юге. И потом, существовали же комиссионки, в которых тоже нужно было иметь блат.
С духами связаны отдельные истории. Помню, как в 1981-м приехал из Орла в Свердловск. Мне заплатили какие-то подъемные, и первое, что я купил в центральном универмаге, — это духи «Мажи Нуар» в подарок жене. Они стоили, кажется, 12.50. Это было очень дорого! Жена пользовалась «Клима»[7]. Их можно было купить только в Москве. Зачем люди ехали в Москву? Перед возвращением домой можно было купить колбасу, но только перед отъездом, чтобы она не пропала. Варено-копченая или сырокопченая стоила довольно дорого. Можно было и вареную. Ну, что «выбросят». Почему люди специально ехали в какой-нибудь универмаг «Белград»? Потому что каждый день что-то «выбрасывали». И берешь не потому, что тебе это нужно, а потому, что «выбросили» и ты думаешь — возьму, еще пригодится. Такая отметина в сознании. Я сегодня даже не могу сказать, правда ли, что у нас вообще ничего не было. Было! Но у нас не было так, как когда я впервые поехал в «Будапешт» и меня поразил в фойе запах — табачный дым с ментолом. Там никто не курил «Беломор». И еще впечатлила витрина продовольственного. Я глянул, а там нарезочки какие-то. Я не стал это привозить; правда, купил конфеты в коробочке. Они тоже были редкостью.
У меня была поклонница. Она вообще благоволила ко многим артистам в Свердловске. Она была директором хлебного магазина № 1 на центральной улице Ленина. В хлебном магазине можно было купить все, по-моему, кроме машины (хотя, если постараться, можно было купить и ее). Она жизнь этому посвятила, у нее никого не было. Я вспоминаю, как в середине 80-х приезжали мои коллеги: Ангелина Вовк, Александр Масляков. Я его спросил: «Что нужно?» Он говорит: «А что можно?» Я говорю: «Ну, можно многое». И он заказал книги, чуть ли не Мориса Дрюона. Моя директор хлебного, когда узнала, что это для Маслякова, позвонила куда-то в Нижний Тагил и мне сказала: «Денег не нужно, скажи, что подарок». Книгу привезли оттуда! Я передал ее Александру Васильевичу. Он спросил: «Откуда?» Я говорю: «У нас есть такой город Нижний Тагил». А он говорит: «Я этот город хорошо знаю». Он там сидел, когда его арестовывали.
Почему люди специально ехали в какой-нибудь универмаг «Белград»? Потому что каждый день что-то «выбрасывали». И берешь не потому, что тебе это нужно, а потому, что «выбросили» и ты думаешь — возьму, еще пригодится.
Из самого прекрасного, что было в то время, — человеческие отношения и фундаментальная искренность. Все были вписаны в одну систему, и всегда можно было что-то достать. Я помогал людям добывать все, от унитазов до золотых колец, и никогда ничего за это не брал. Разумеется, были и предприимчивые люди, которые делали из этого бизнес, — каждый устраивает свою жизнь как умеет. А я, с одной стороны, был напуган общественным мнением, что меня осудят за продажу пакетов «Мальборо». А с другой — просто помогал от души, потому что я человек такого склада. Подтверждал свой статус человека, который «может». Тогда так было принято: ты помогаешь мне, а я потом помогу тебе. Схема понятийных долгов, необходимых для выживания. Так было принято. «У тебя есть кто-нибудь в филармонии? Нужны приглашения». Билетов-то было не достать, именно поэтому на первых рядах сидела вся торговля. Товароведы, завскладами и т. д.
В Москве у меня была длинная и сложная история с пропиской. Мы продали свою квартиру в Свердловске и купили двухкомнатную в хрущевке на первом этаже в Кузьминках, со стороны парка, на улице Юных Ленинцев. Сейчас эти дома уже сносят. Прописку там я получил благодаря удивительной случайности. Однажды после одного из концертов на международном детском фестивале, куда приезжали Ангелина Вовк и Ирина Понаровская, ко мне подошла женщина. Познакомилась, сказала, что она тоже из Свердловска, что теперь живет в Москве, дала телефон. Раньше так было! Люди ездили друг к другу просто так. Когда пришла пора делать прописку, я прикинул все варианты и понял, что их попросту нет. Но позвонил своей новой знакомой, и она прописала нас к себе в квартиру просто так, без денег. Представляете? Если бы не случайная, по сути, встреча, моя жизнь сложилась бы абсолютно иначе! Таковы были тогда человеческие отношения. Конечно, все было не так просто: нужно было заключать фиктивный брак. Тогда это тоже было принято: чтобы прописаться или совершить сделку по купле-продаже, люди женились, многие брали за это деньги.
Помню последний вечер перед поездкой в Москву. Утром — самолет, меня позвали работать комментатором программы «Время» на Центральном телевидении СССР. А я не спал, я плакал. Мне было так хреново! Закрывал глаза и представлял, что иду по улицам своего города: от площади с Лениным до Уральского политехнического института. Шел и вспоминал, где какие магазины, какие двери могу открыть. И думал о том, что могу любую и везде мне будут рады, всюду помогут.
В Свердловске я жил и работал 10 лет. Я из Орла, но именно Свердловск подарил мне возможности. Здесь меня уважали, а потом полюбили. Уже в Москве вел программу «Время» не на европейскую часть, а на «Орбиту». Это то, что идет в 20:30, на Урал и Свердловское ТВ в том числе. Я уехал любимым и своим. И в каком-то смысле благодаря этой трансляции так и остался с телезрителями.