Советский и российский актер театра, кино, телевидения и дубляжа, режиссер дубляжа и диктор
Всю мою учебу, с 1975 по 1979 год, у меня была несбыточная мечта: настоящие американские джинсы, которые можно было купить только у спекулянтов за сумасшедшие деньги — 120, а то и 150 рублей. Мечта осуществилась уже после ВГИКа и армии: помню свое счастье, когда наконец купил не то «левайсы», не то что-то подобное.
С «Березками» я никогда дела не имел: побаивался всего, что связано с валютой. Но существовали комиссионные магазины, куда люди, имевшие доступ к заграничным вещам, сдавали пусть не новое, но интересное. И я помню, что я купил себе исландскую дубленку за 650 рублей в очень хорошем состоянии! Дубленка в те времена считалась признаком достатка. Она была чуть велика, но так хороша, что меня это не смутило. Тогда мы были дружны с Михаилом Ивановичем Пуговкиным и ездили с ним на концерты по провинции. Пуговкин хорошо одевался — он был пижон. Увидел мою дубленку и говорит: «Вадя, я тебя умоляю, продай». Но я — при всей своей любви к Михаилу Ивановичу — все-таки ее не продал, уж очень она мне нравилась.
А когда мы ездили по Сибири, то получали там доступ на закрытые обкомовские базы, в том числе книжные! Папа собирал книги, и я их тоже любил. Там можно было достать то, чего не было в свободной продаже, а книги приобретать так и вовсе ящиками. Помню одну базу в городе Черемхово под Иркутском, где был какой-то угольный разрез. Нас, артистов, запустили на эту базу, на которой было снабжение из Японии. Я помню, что купил там кроссовки на липучках (это было что-то!), вельветовый костюм и куртку-аляску! Все это было при Брежневе и Черненко, в догорбачевские времена.
Всю жизнь я мечтал о машине. В начале 1985 или в конце 1984 года в Южном порту был автомагазин, куда я просто заезжал посмотреть на машины, ведь денег особо не было. И вдруг там объявили запись на новые «Запорожцы»! Я записался и ждал эту машину девять месяцев: 968М, красненький. Зато за это время у меня была возможность подкопить денег. Стоил этот автомобиль 3965 рублей. Я был безумно счастлив: появилась своя машина! В то время она была признаком достатка, даже «Запорожец». Можете себе сейчас представить очередь на «Запорожец»?! А новые «Жигули» — это был вообще невозможный шик!
Стоил этот автомобиль 3965 рублей. Я был безумно счастлив: появилась своя машина! В то время она была признаком достатка, даже «Запорожец». Можете себе сейчас представить очередь на «Запорожец»?!
В Союзе кинематографистов, в который я как раз вступил на студии имени Горького, существовали нереальные очереди на машины. Там можно было ждать годами. Моя мама работала на заводе в районе Сущевского Вала, и заводским выделяли автомобили чаще, чем актерам. Однажды она мне позвонила (1987 год был за окном) и сказала: «Слушай, сынок, тут можно записаться и через пару месяцев получить „восьмерку“». Тогда только вышла восьмая модель «Жигулей». Их никто не брал, их обзывали «зубилами»[1], и все хотели классические «Жигули». Я говорю: «Мама, записывайся!» И совсем скоро купил себе новую «восьмерку»-зубило.
Моя первая поездка за границу была в Берлин, с Татьяной Лиозновой. Это был 1986 год, я снялся в ее последней картине «Конец света с последующим симпозиумом»: телевизионный фильм, три серии, я играл главную роль. Нас пригласили (ну то есть, конечно, ее, как известнейшего режиссера) в ГДР на премьеру на целых 10 дней. Я ездил в райком партии, первый секретарь задавал мне вопросы, а я отвечал — проверяли мою благонадежность. Хотя и так понятно было, что меня бы выпустили, это ведь было официальное приглашение, тем более с великой Лиозновой. Татьяна Михайловна снимала в Берлине «Семнадцать мгновений весны» и прекрасно знала город. А я помню свое безумное волнение в «Шереметьево-2». Жена моя отвезла нас на нашей машине в аэропорт. Красивый международный терминал… Господи, туда и входить-то было страшно! Потом все эти пограничные волнения: ведь я вез с собой огромные деньги — нам давали смешные суточные, но дополнительно можно было поменять на немецкие марки 500 рублей! И вот я поменял и с этой кучей денег прилетел в ГДР.
Татьяна Михайловна никуда не ходила, она сидела в своем номере в российско-немецком Доме дружбы, а на местном кабельном с утра до вечера крутили наш фильм. Я был страшно растерян, но у нас был товарищ, наш сопровождающий, и его жена. Она говорила по-немецки, водила меня по городу. И когда я увидел эти магазины… В них было все что хочешь — чай «Липтон» в пакетиках! Одежда! Обувь «Саламандра»[2] (тогда как у нас в основном «выкидывали» финскую или югославскую)! Помню, как у меня разбегались глаза. Я купил какой-то обуви, всякой одежды, и это в ГДР, а не в ФРГ! Помню, подходил к Берлинской стене. Она была высоченная, но я, дурачок, хотя мне было под 30 лет, хотел подпрыгнуть и заглянуть — посмотреть, как живут там, в Западном Берлине. Я не увидел его, конечно. Но и впечатление от Восточного было шоковым. Домой надо было везти подарки, а денег, как оказалось, у меня не так-то и много. В итоге вез те же самые чаи, который сейчас везде продаются. Господи, пакетики — это был такой подарок для людей! И я сам, помню, раз по пять заваривал один пакетик! Как ни странно, когда границы открылись, я оказался не особенно любопытным в познании мира и не так много поездил. Не был ни в Париже, ни в Лондоне, зато Германию в нулевых проехал с гастролями, а на выходных заезжал в Амстердам и Страсбург.
Мои родители были скромными людьми: папа — инженер, мама — бухгалтер. У них не было фантастических доходов. Когда я был подростком, они были в долгах как в шелках, потому что купили дачу и начали ее обустраивать. Тем временем я занимался в Театре юных москвичей при Дворце пионеров. 8–9 классы — это уже тусовочка, уже какие-то девушки и влюбленности. Конечно, хотелось хорошо одеваться, но такой возможности не было. Помню, как в 10 классе готовился к встрече после каникул — у меня было совсем плохо с одеждой. Моя бедная мама поняла это и стала шить мне брюки, не учтя того, что делала это не на машинке. Я доехал до места, сел, и швы стали расходиться. Это был кошмар. Потом мои родители поняли и что-то мне купили, например джинсы — не американские, конечно, а индийские. Так что ко ВГИКу я уже выглядел более или менее. Но в целом это было довольно бедненько. Уже во ВГИКе было много мажоров — некоторые студенты приезжали на своих машинах, хотя были и как я, нищие. Но, в общем, тогда на это было наплевать — преподаватели смотрели на то, что ты можешь, что показываешь на сцене или снимаешь. Чудесное время, нематериальное — мы не заморачивались и репетировали в институте с утра до ночи.
С продуктами тогда была беда: мы-то в Москве, а родители жены жили в Балашихе и работали на заводе. У них выходные проходили в штурме автобусов до Москвы и в очередях в продуктовых за мясом и колбасой на неделю. И не копченой, а обычной вареной: любительская, докторская, если повезет, или отдельная[3] (жуть жуткая, воняющая чесноком). Зато на студии Горького, где я работал, была очень хорошая кулинария — всякие гуляши-эскалопы. Что такое очередь в кулинарию на студии Горького? В ней стояли Тихонов, Юматов, Милляр, чтобы купить, условно, азу или гуляш. Теперь мы бы это есть не стали. Сейчас открывается много ностальгических заведений, вроде «чебуречных», но то, что мы ели тогда, — это ведь было плохо.
В рестораны попасть было невозможно. Главные люди были кто? Швейцары. Там, может, и места есть, но он же стоял горой! Нужно было дать пятерку, а пять рублей — это большие деньги. На Пушкинской площади, где был Союз театральных деятелей, находился ресторан ВТО, который потом сгорел, и он, в отличие от многих, работал до 24:00. Я не был членом Союза, но бывал там: ведь лицо узнаваемое, ну или с кем-то идешь. В 1985 году я вступил в Союз кинематографистов и был счастлив, потому что по этому членскому билету мог проходить в ресторан Дома кино. Это было «вау!». Я бывал там и до этого, но с билетом мог туда ходить спокойно. Это была невероятная крутизна.
Помню 40-й гастроном на Лубянке[4]. Перед праздниками типа 7 ноября я был в числе тех, кто подходит с заднего крыльца и получает хороший финский сервелат, шпроты и баночку икры. Какие люди там стояли! И Лев Дуров, и Леонид Броневой, и кого только не было! Все как миленькие приходили к директору магазина. Все, кто сидел на дефиците, были главными и привечали известных артистов, отгружая продукты с барского плеча. Уже в 80-х годах моя жена устроилась работать в универсам в Царицыне. На несколько лет проблема с продуктами для меня была решена — ходить к задней двери было не нужно.
В начале 80-х у меня появился видеомагнитофон: купил советскую «Электронику ВМ12». На Ленинском был магазин, нужно было выстоять очередь в полгода. Он стоил 1200 рублей, а у перекупщиков можно было взять сразу за 1600, что я и сделал. Тогда с этим был безумный ажиотаж, они мало у кого были. В порядке вещей был обмен кассет: купишь три штуки и потом меняешься. У меня были знакомые фарцовщики. Они могли позвонить в девять вечера и сказать: есть пара фильмов, но надо посмотреть до утра. Возьмешь? И я срывался и летел через весь город в Медведково. Попадались хорошие фильмы типа «Сияния» или «Крестного отца». А в основном — «Терминатор», «Рэмбо» и то же, что смотрели все. Я звонил друзьям, говорил: «Дали кассеты, приходите, надо посмотреть до утра», и в моей хрущевке набивалось человек по 20 — все курили и смотрели кино до утра. Бывало, кто-то из знакомых, у кого не было магнитофона, приходил посмотреть добытые кассеты. И ведь были же еще облавы на предмет порно! Милиция знала, у кого есть магнитофон, — вырубали свет в подъезде, входили в квартиру, потом включали свет. И включалось то, что ты в этот момент смотрел: «Эммануэль», например, и т. д. Можно было получить штраф. Сам я с таким не сталкивался, но мне рассказывали. Ну а потом я купил японский магнитофон.
У меня ностальгии по временам дефицита нет. Есть — по молодости и людям, которые были добрее. Москва была домашняя и хлебосольная. Я родился и жил на Сретенке, это был уютный и теплый город. У нас не было решеток на окнах на первом этаже, не было железных дверей в подъезде, да они и не закрывались толком. Друг к другу ходили за солью и сахаром. Не было жажды наживы в глазах! Материальное не было на первом месте, можно было всем двором что-то отпраздновать. Праздник был праздником — на Первое мая мы шли от Рижской пешком до Красной площади: проходишь по брусчатке в радостной толпе, приветственно машешь рукой, идя мимо Мавзолея и потом спускаешься к метро. Здорово как-то было!