Телеведущий, продюсер, видеоблогер, писатель; сын Александра Анатольевича Ширвиндта
Моя первая заграница — это гастроли в Болгарии в 1982 году. Я уже работал в театре «Сатирикон». Во всех магазинах — нищета, которой не было ни в 60-х, ни в 70-х. Мы были в огромном напряжении и готовились к поездке за полгода. Когда пересекали границу, на этом знаменитом месте, когда меняют колеса, поезд опускают, всюду гарь от перегона, Марина Голуб, глядя в окно, сказала: «Чувствуете? Воздух свободы!» А из окна запах говна и дыма!
Нашим первым городом в Болгарии стал город Плевен[54]. Зашли в супермаркет — это был полный шок! Сейчас люди бы разгромили «Пятерочку» за такой скудный ассортимент, который был в потрясшем нас тогда супермаркете. «Курица не птица, Болгария не заграница», и все же она сильно отличалась от СССР, там были товары в магазинах. Помню, что меня поразил мед с орехами. Короче, разгромленная нищая «Пятерочка» — вот что такое роскошный супермаркет Болгарии тех лет.
Тогда в Болгарии был примерно такой же дефицит, что и у нас. Но мы были тренированными и находили возможности покупать то джинсы, то ботинки по каким-то подвалам. Ближе к концу гастролей приехали в Софию. Андрей Миронов дал мне телефон Стефана Данаилова. В масштабах своей страны это был болгарский «Миронов». Он был писаный красавец, много снимался в популярных фильмах. Андрей сказал, что Стефан поможет, если что. Я не особо знал, кто он, важнее было купить плащ и джинсы. Я позвонил, и он любезно согласился сходить со мной в местный ГУМ. Он оказался потрясен тем, как роскошно я одет. А ведь все это было куплено в болгарских городишках! Он не знал, что тут можно доставать вещи, как в Москве, потому что, видимо, все покупал за границей. Мы зашли в отдел мужской одежды. Продавщицы падали в обморок, потому что перед ними был Стефан Данаилов! Нам выносили все что угодно! И там мне удалось что-то купить. Но дефицит в Болгарии — ничто по сравнению с полным отсутствием товаров в СССР в то время.
Продавщицы падали в обморок, потому что перед ними был Стефан Данаилов! Нам выносили все что угодно!
На гастролях нам платили какие-то суточные. В капиталистическую страну меняли, кажется, 30 рублей. Выкраивали, брали с собой насосы-пылесосы на продажу, в соцлагере это хорошо шло. На эти деньги можно было купить очередные джинсы. Короче, изворачивались.
Мой папа как-то раз поехал в Италию — кажется, это были короткие гастроли. Денег не было, а купить надо всем всё. Я помню, что мы встречали их в «Шереметьеве», и в щелку можно было смотреть на зону прилета. «Смотри, какая у него кепка, а джинсы!» — они выходили оттуда совершенными иностранцами. Первым вышел Миронов и говорит: «Т одет просто как денди!» Тогда отец привез мне в подарок вельветовые джинсы как бы в заплатках и красный пиджак в обтяжку, очень модный в то время. Это был космос по недостижимости и крутости! А себе он купил очень элегантную замшевую курточку на молнии из тонкой кожи. Большинство вещей они покупали на какой-то барахолке. Не секонд-хенд, а десятые руки за две копейки. И как-то он носил ее, носил… И тут мама однажды говорит: «А что это за дырочка на спине?» Пригляделись — оказалось, что на спине действительно маленькая круглая дырочка, а с другой стороны какое-то пятно… Похоже на кровь! Видимо, куртка была с убитого мафиози.
Чтобы сэкономить деньги, брали с собой запас еды. В этих тушенках, растворимом кофе, детских смесях, которые добавляли в кофе вместо сухого молока, — огромное унижение для выезжающих. Недавно я читал воспоминания Плисецкой, где она рассказывает, что за балет ей платили 40 долларов за выход. В США она танцевала «Даму с собачкой», и американская собака, в отличие от нее, получала 800 долларов за спектакль. На самом деле Плисецкая, может, и зарабатывала 40 000, но этих денег она не видела.
Конечно, культовыми предметами были джинсы и жвачка, что являлось главным признаком порочности стиляг и западников! Мой дядя был главой института градостроения, ездил на какие-то международные конференции и привозил жвачку! Представьте себе, что вы идете во дворе, жуете и кто-нибудь подходит с просьбой дожевать. И дать было нормально! Нормальным также было, когда она у тебя уже стоит в горле, приклеить ее под партой, чтобы дожевать потом. В моей книге «Мемуары двоечника» есть глава о том, как завуч приставила ко мне девочку по фамилии Бизяева, чтобы та на меня стучала. Пришлось коррумпировать Бизяеву жвачкой. У меня был блок, и она потребовала пачку в день! Я сказал, что на это я пойти не могу, и давал ей пластинку, а когда стало поджимать — перешел на полпластинки. На четверть она уже не согласилась и продолжила стучать на меня.
После восьмого класса меня выгнали из школы. В девятый я пошел в другую, очень крутую школу в Черемушках. С углубленным английским — оттуда все поступали в МГИМО. Со мной учился Витя Борисенко, который впоследствии стал замминистра иностранных дел, Саша Коллонтай, правнук той самой Александры Коллонтай, — такие имена из элиты. Поэтому когда я оказался в этом классе, то просто ошалел от того, как одевались мои одноклассники! Ведь они проводили летние каникулы у родителей, которые работали, например, в Швейцарии или Франции!
Мой папа как-то раз поехал в Италию — кажется, это были короткие гастроли. Денег не было, а купить надо всем всё. Я помню, что мы встречали их в «Шереметьеве», и в щелку можно было смотреть на зону прилета. «Смотри, какая у него кепка, а джинсы!» — они выходили оттуда совершенными иностранцами.
Шел 1973 год, и очень моден был клеш. Я купил в «Мосторге» мужские брюки 56-го размера, а моя бабушка, которая прекрасно шила, переделала их под меня, оставив низ нетронутым. И получились клеша́!
Борьба с дефицитом — это «голь на выдумки хитра». Все придумывали лазейки, чтобы обходить и добывать, все было основано на связях. В театрах на первых трех рядах сидели слесари, водопроводчики, скорняки и т. д. Это были настоящие хозяева жизни! У меня тоже был «свой» мясник в высотке на Котельнической, где мы жили. Меня как-то на него вывели, хотя я был и не из первого эшелона его клиентов, а, как правило, там стояла очередь именно из них. Если получалось раздобыть какой-то отруб, это было прекрасно! Однажды я был у него в подвале, он как раз нарубил туш. Заходит какая-то заведующая и говорит: «Петь, ну что на прилавке ничего нет? Отдай вот этот поднос». Он возмутился: «Что — этим?!» А там на подносе хорошие куски мяса, которые он отложил для каких-то своих клиентов. Для обычных людей ведь «выбрасывали» только кости и какие-то обрезки.
С дефицитом связана и первая моя шутка. Нам было лет по 10, и мы слонялись по тому же магазину. Подошли к продавщице в мясном, а она стояла такая внушительная, с «халой» на голове, среди пустых прилавков, и я спросил: «Скажите, а у вас мозги есть?» — «Нет!» — «А говяжьи?» — и мы просто умерли от хохота! Это была шутка — ясно же, что у нее не было ни мозгов, ни мяса! Мы не знали, что это называется «дефицит», нам просто весело было!
Шел 1973 год, и очень моден был клеш. Я купил в «Мосторге» мужские брюки 56-го размера, а моя бабушка, которая прекрасно шила, ушила их под меня, оставив низ нетронутым. И получились клеша́!
А одно время возник дефицит на такси. Стоишь-стоишь с поднятой рукой, а они едут мимо и лениво говорят: «Я в парк», если им не по пути или невыгодно. В один прекрасный день километр подорожал на копейку, ровно в два раза. На улицах выстроились вереницы таксистов — никто не ездил за такие деньги. Однажды мимо подобной очереди машин шел Зиновий Гердт. Один из таксистов окликнул его: «Может, подвезти»? — «Я в парк», — бросил Гердт, и это был триумф!
В «Березке» я достал свои первые джинсы «Райфл», это был магазин рядом со школой в Черемушках. Я откладывал что-то, что-то выклянчил у родителей — короче, накопил. Купил чеки, которые там назывались «рубли», и за, условно, 30 рублей приобрел те самые джинсы.
Однажды в театре нам дали возможность посетить магазин «Лейпциг». Он был на юго-западе Москвы, недалеко от МКАД, такой большой, типа немецкий, супермаркет.
Туда нужно было приехать в восемь утра, за час до открытия. Нам дали какие-то талоны, и мы зашли в магазин. Я бывал в нем и до этого, но тогда прилавков не было видно из-за очередей. А теперь мы увидели практически пустой магазин, в котором оказалось неожиданно много продавцов — больше, чем нас! Мы начали хватать все, что попадалось под руку, чтобы потом обменять на деньги и жить на это! Хорошо шли сервизы, их перекупали охотно. Мы были бедные артисты, не до жиру. Кто-то брал себе обои, кто-то кофеварки. Я тоже взял что-то на продажу. Это была эйфория: дорвались! А в театре потом долго менялись — у одного, допустим, была лишняя кофемолка, а у другого миксер.
Главным дефицитом в СССР были автомобили. Вы слышали анекдот, который рассказывал Рейган про очередь на машины в СССР? Он был хороший рассказчик, недаром же актер! «В СССР 10–15 лет очередь на машины, надо заранее заплатить и ждать 10 лет. Человек приходит отдать за машину деньги, ему говорят: „Приходите через 10 лет“. Он спрашивает: „Это утром или вечером? — И поясняет: — Мне лучше после обеда, потому что утром ко мне придет водопроводчик“!» На бытовые услуги тоже был колоссальный спрос, поэтому слесари сидели в театрах в первом ряду.
С машиной связана и моя самая потрясающая история. Когда я пришел в театр, то сразу спросил, как у них обстоят дела с машинами. Сказали, есть очередь, — я сразу в нее записался и даже оказался в ней вторым! Но через пять лет работы так вторым и остался, очередь не сдвинулась ни на миллиметр! И вдруг до меня дошли сведения, что в исполкоме появился какой-то торговый отдел и в нем даже дают машины. Я отправился в исполком, и там действительно обнаружился торговый отдел. Я был настроен очень недоброжелательно, но они отвечали мне очень спокойно.
— Так у вас тут машины?
— Ну да.
— А какие есть?
— Модель 2106 с одиннадцатым двигателем, но это сейчас, а если вы хотите другую, то надо подождать.
— Эту хочу!
— Сколько?
Тут я совершенно растерялся:
— Что «сколько?»
— Сколько вам надо машин?
— Не знаю, могу узнать.
— Ну, приходите завтра, скажете сколько.
Однажды в театре нам дали возможность посетить магазин «Лейпциг». Он был на юго-западе Москвы, недалеко от МКАД, такой большой, типа немецкий, супермаркет. Туда нужно было приехать в восемь утра, за час до открытия.
Я мчусь в театр и вешаю объявление на доске: «Кто хочет машину 2106, обращайтесь к Ширвиндту». К вечеру ко мне обратился только один человек, Ролик Макаров. У всех было ощущение, что это бред, и никто попросту не отреагировал на мое объявление. А мы с Роликом пошли в исполком и через неделю приехали к театру на двух машинах, коричневой и синей. Это было уже ближе к 90-м, скажем, в 1985 году. В театре был шок! Когда я вечером пришел на спектакль, на доске уже висел список длиной с рулон туалетной бумаги с 5000 фамилий желающих! Я взял этот «рулон» и пошел в исполком. Но, как говорится, там уже не было той избушки и той старушки! Где торговый отдел? Его больше нет! Видно, это было такое временное образование.
Я не помню, чтобы из-за границы привозили алкоголь. Это было бы слишком экстравагантно и стоило денег: бутылка виски — как половина джинсов!
Отец ездил в США с концертами, выступая перед бывшими соотечественниками, и получал за выступления совсем скромные деньги. Они экономили, ездили на машине, жили в номерах вместе. Считали каждый цент. Валентин Гафт очень нервничал, когда приходилось останавливаться, чтобы перекусить. Однажды остановились на какой-то заправке. Гафт ел гамбургер, приговаривая: «Съел три зажигалки».
Нормальные сигареты тоже доставали из-под полы. Андрей Миронов курил «Мальборо»: он считался пижоном, у него был настоящий стиль жизни, тогда это был вызов обществу. Он хорошо одевался, хорошо курил, хорошо пах, слушал настоящие диски. Но и его, случалось, обманывали! Он мне рассказывал, как однажды купил запечатанный блок «Мальборо», а внутри каждой пачки оказались сигареты «Ява».
В процессе добывания вещей были, конечно, и азарт, и радость. Я помню, как мы ездили с моим другом Сережей Урсуляком на гастроли в Одессу, а оттуда в Молдавию за книгами. Нашей целью были сельские магазинчики в деревнях, где люди не то что не читали — они зачастую просто были неграмотными. А распределение книг по СССР осуществлялось равномерно по всей стране. И если в Москве книги сметали сразу, то в Молдавии они просто лежали на магазинных полках. Но была интересная особенность: магазины открывались в шесть утра, закрывались в восемь, а после открывались снова часа в четыре дня. И мы из Одессы на двух «Жигулях» выезжали в четыре утра и устраивали гонки по полям, чтобы первыми ворваться в магазин! Хватали там все подряд, а потом спокойно менялись с Урсуляком, потому что у меня мог оказаться первый том Цветаевой, а у него второй, зато у него был еще какой-нибудь интересный Булгаков. Свои трофеи мы однажды отправили домой с театральными декорациями: подключили Костю Райкина, засунули добычу в контейнеры и привезли в Москву.
Когда у меня родилась дочка, понадобилась стиральная машина. В те времена невозможно было просто пойти в магазин и купить ее. Бытовую технику надо было доставать, как и многое другое. Я нашел в театре пожарного-фронтовика. Мы с ним отправились в исполком, он записался в очередь на стиральную машину, и через месяц или два ему выделили вожделенную «Малютку».
Однажды мне довелось оказаться в знаменитой столовой в Доме на набережной. Невзрачная пристройка во дворе, обычная дверь. Короче, надо знать, куда идти.
Дефицит был благодатной темой для сатиры тех лет. Многие миниатюры Райкина, посвященные дефициту, получили огромную известность.
Сейчас я живу в поселке НИЛ (Наука, искусство, литература. — Авт.). Он существует с 1935 года. Тут жили Бабель, Ойстрах, Сулержицкий — очень много известных деятелей культуры.
Игорь Ойстрах, сын Давида Ойстраха и тоже знаменитый музыкант, много гастролировал за рубежом. Однажды он привез откуда-то из Америки революционную вещь — газонокосилку. До этого момента единственной газонокосилкой у нас была коса. Итак, Игорь ее собрал и вдруг понял, что туда не положили ножи. Жужжит, едет, но того механизма, что косит траву, — нет. И тогда выяснилось, что он купил… аппарат для причесывания травы! Видимо, там стояли две одинаковые коробки. Одна стоила 120 долларов, а другая 200. Ну, он взял за 120. После такого открытия впору было расстроиться не на шутку. Это был 1978 год.
А вот кого унижение, в котором обычный человек пребывал в эпоху дефицита, никак не касалось, так это номенклатурщиков. Однажды мне довелось оказаться в знаменитой столовой в Доме на набережной.
Невзрачная пристройка во дворе, обычная дверь. Короче, надо знать, куда идти. У меня была одноклассница — дочь замминистра. Мы отмечали Новый год, папа дал ей талоны, чтобы мы что-то купили. Сейчас легко представить, что вы оказались в «Азбуке вкуса» зимой. Что вас там потрясет? Ну, клубника лежит, мандарины — ну и что? А вот в 1974 году это было потрясение! Причем по документам это был никакой не магазин — ведь если все равны, почему такого изобилия нет в других магазинах? А это столовая с диетическим питанием! Все имевшие туда доступ получали талоны, где было написано «завтрак», «обед», «ужин». Килограмм икры стоил, условно, три «ужина». Бутылка водки — «обед». Естественно, это было не самообслуживание, все происходило за прилавком — ты подходил, и тебе говорили: с вас семь «ужинов», два «обеда» и «завтрак». Перед Новым годом там царил ажиотаж. Какой-то халдей на входе, видимо, «зевнул», и с улицы внутрь прошла обычная старушка. Она стояла перед нами и все время рылась в кошельке, перебирая невеликое его содержимое. Когда подошла ее очередь, она сказала: «Так, дочка, мне мандарины, конфеты „Мишка на Севере“, колбаски 200 граммов». Продавец сразу поняла, что это враг. Как она понесла на нее! Но сзади стоял я, засланный казачок — и, что важно, обладатель талонов! Как я заорал на эту продавщицу! Говорю: «Ну-ка ты, коза, быстро дала ей то, что она сказала!» От моего напора продавщица обомлела, и я эффектно расплатился за бабушку чужими талонами. Много лет прошло, но за ту ужасную ситуацию, в которой оказалась старушка, мне противно до сих пор.