Яхта почти бесшумно скользила по речной глади. За бортом легко шуршала вода. Темная стена камышей тянулась в отдалении слева и справа.

Гирла Дона кончались. Впереди виднелся морской простор, тускло отсвечивающий в безлунную ночь.

Над головой в необозримой дали шевелились звезды.

«Надо мною муравейник — муравейник золотой». Николай любил стихи и множество знал наизусть. Он наклонился и свесил руку вниз — вода была теплой, как парное молоко.

Они шли примерно со скоростью пять узлов. Как только выйдут в море, должны пойти быстрее.

Отец Николая до войны работал директором рыболовецкого хозяйства на Таганрогском металлургическом заводе. Когда Николай учился в старших классах, отец, случалось, брал его в море. На рыболовецких ботах они ходили к Беглицкой косе, в Кагальник. Однажды совершили большой поход — Керчь, Темрюк, Ейск, Таганрог. Какое это было счастье! Знал бы отец, где его сын сейчас, куда направляется и с каким заданием?

Между тем устье реки перед ними все расширялось. Они выходили в залив. Стояла тишь, и острый нос яхты морщил морскую гладь.

Парус у яхты был черным, и вся она была окрашена в темный цвет. «Летучий голландец». Наверное, так подумал бы тот, кто столкнулся бы с яхтой в открытом море.

Яхта уже не раз совершала рейсы к азовскому побережью, занятому врагом. Удачно подобранная окраска в безлунную ночь делала ее с берега незаметной. Прежде чем направить ее во вражеский тыл, ее опробовали у Чумбур-Косы. Прожектористы пытались ее засечь. Ничего не получалось.

Береговая линия постепенно отступала, терялась в темноте, сливалась с небом. Земля казалась вымершей: ни одного огонька, куда бы ни кинул взгляд.

Но вот на мысу, в районе таганрогского порта, вспыхнул прожектор. Луч его, как лезвие, резал тьму над поверхностью залива.

Кроме Николая, на яхте было еще двое. Те, кто вел ее. Они же завтра ночью должны прийти за ним. Если все будет удачно. Яхтсмены тоже были местные, из Азова. Море они знали, но район Таганрогского залива возле города Николай знал лучше. Тут ему был знаком каждый изгиб берега.

На траверзе оставался Калужинск. В Калужинск перед войной они ходили с Козей ловить певчих птиц — щеглов, чижиков, дубоносов. Ходили примерно в эту же пору. Или, пожалуй, чуть позже — занятия в школе уже начинались.

В выходные дни они брали с Козей по куску житного хлеба, соль, завернутую в тряпочку, и шли в Калужинск.

Рядом с Калужинском были огороды — помидоры, поздние огурцы. Это их завтрак и обед.

Шли раненько утром. Птица хорошо ловилась в ранние часы, а потом — под вечер. Но, бывало, и днем ловля шла хорошо.

У сетки в землю они втыкали на коротких ножках подсолнухи — птицы любят семечки. Сядет чижик или щегол на подсолнух и подзывает пением других. А ребята ждут. Когда у сетки окажется две-три птицы, дергали за веревку, косо уходящую в кусты, где прятались Николай с Козей.

Козю убили еще в августе сорок второго на Кубани…

На фоне неба показалась эстакада заводской бухты. В дореволюционные годы на эстакаду подавали вагоны с грузами, уже с эстакады, сверху, грузы спускали вниз, в трюмы.

Бухту очень любили ребята из заводского поселка, с Касперовки. Глубоко, есть где понырять, поплавать.

На небе хорошо прорисовывались заводские трубы. Как только две трубы сошлись в одну, будто створы, Николай скомандовал поворот.

Паруса с освобожденными шкотами затрепыхались. Потом легли, наполняемые легким ночным бризом на другую сторону — яхта изменила направление и заскользила прямо к берегу. Шли еще с полчаса. Пора.

Старший на яхте напомнил Николаю время, в которое они будут ждать его следующей ночью.

На палубе уже был готов «дредноут», как в шутку называл Николай предмет, на котором ему предстояло добраться до берега. Это была автомобильная камера. Когда-то мальчишкой катание на камере доставляло Николаю удовольствие. Сидишь, как в удобном кресле, и плыви куда хочешь. А хочешь, не плыви. Лежи, подставив солнцу обгорелый за лето нос.

Николай надел прорезиненный комбинезон. Спустил камеру на воду.

— Ни пуха, — сказал старшо́й с яхты.

— К черту.

Николай, загребая руками, как веслами, повел свой «дредноут» к берегу.

Яхта развернулась и легла на обратный курс.

Еще какое-то время Николай видел силуэт паруса на фоне неба. Потом он растворился в темноте.

Хлюпала под руками вода. Время от времени Николай чуть разворачивался, смотрел на трубы, чтобы не сбиться с курса, и продолжал грести.

Снова вспыхнул прожектор на мысу у порта. За ним загорелся прожектор у бухты. Николай инстинктивно перестал грести. Замер. Хотя прожектор не должен был его обнаружить — это они тоже проверяли у Чумбур-Косы, но все же… Световая дорожка по морю, приближаясь к Николаю, ослепила на миг. Но вскоре глаза снова стали различать и берег, и трубы. Прожектор погас.

Николай подгребал к косогору, покрытому спекшимся шлаком. Поверх проходила железнодорожная ветка. Днем туда подавались платформы. На них — полные шлака изложницы. Платформы в назначенном месте останавливались, изложницы опрокидывались, и шлак скатывался по косогору вниз, до самой воды.

Спекшиеся груды шлака взрывали, и тогда камнепад обрушивался вниз. Горячие осколки долетали до воды, вздымая на поверхности фонтанчики с паром. В этом месте у немцев не было поста на берегу.

Николай подгреб к самой кромке, к шлаковым глыбам. Выбрался на склон. Вытащил камеру. Вывернул ниппель и выпустил воздух. Свернул камеру, вырыл в шлаке углубление, положил ее туда и присыпал. Тут же рядом закопал пистолет, две обоймы и две гранаты. Таков был приказ — оружия с собой не брать. При случайном обыске он мог попасться на этом. Ему надо было пройти на Петровскую, 27. Назвать пароль и взять приготовленный для него пакет. Потом пойти на базар, встретиться там с нужным человеком, передать на словах приказ.

На светящемся циферблате стрелки показывали четвертый час. Надо было ждать до рассвета, а утром с ночной сменой идти в город. Но ждать надо было наверху.

Николай снял комбинезон. Под ним была рабочая спецовка. В кармане документы на имя рабочего металлического завода Николая Павловича Чернова.

Выбравшись на косогор, Николай увидел старые трубы большого диаметра. Там можно было отлежаться до утра.

* * *

С моря дул легкий утренний бриз. Казалось, что никакой войны нет и не было. Хорошо была видна эстакада. В это время обычно по ее зеленоватой глади уже скользили парусные лодки, а из бухты доносились…

Из бухты послышался шум дизельного двигателя. Военный немецкий катер, разрезая острым форштевнем воду, вышел из ворот бухты и, набирая ход, устремился к порту. На флагштоке его вился фашистский флаг.

Ночная смена закончила работу. Пора было выбираться из своего укрытия. Николай прошел напрямик по пустырю, заваленному старым металлическим ломом, к дороге. А там, у южной проходной, влился в толпу рабочих.

В бухте стояло еще три военных катера. По пирсу расхаживали часовые.

Выйдя на Камышановскую, Николай миновал стадион. Собственно, это был не стадион, а пустырь, поросший низким пыреем. На нем ребята в свое время соорудили футбольные ворота. Много счастливых часов провел Николай на этом поле.

Ни автобусы, ни трамваи в городе не ходили. Николай это знал. С сорокового года он не был в родном городе. С тех пор, как окончил военное училище. Ждал в сорок первом году отпуска, а тут началась война.

Подойдя к городскому парку, Николай увидел кресты. «Вот сволочи! Парк в кладбище превратили!»

В парке до войны, особенно в выходные дни, бывало много людей. На летней площадке играл духовой оркестр. А вот и площадка для танцев, где они танцевали с Валентиной. Что бы она сказала, если бы он явился к ней? Но не только к Валентине, а и к родителям он зайти не мог. Когда-нибудь он расскажет им. Только бы они все остались живы.

На Петровской людей было мало. Одни немцы. Николай свернул на Греческую. Там поспокойнее.

По Тургеневскому переулку Николай поднялся вверх и вышел как раз к дому под номером двадцать семь. Он знал, что дом имеет два входа — парадный и черный. Он зашел во двор. Какая-то женщина встретилась ему. Скользнула взглядом. Они разошлись. Николай не торопился. Остановился. Нагнулся, будто у него развязался шнурок. Оглядел двор. Он соединялся с соседним. Поправив шнурки, он направился прямо к двери, к которой вели три ступеньки вниз — к черному ходу. Постучал в окошко.

В коридоре послышались шаги.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Фрау Ларсон здесь живет?

Дверь отворилась. На пороге стояла черноволосая женщина. Николай знал, что Ларсон блондинка.

— Простите, могу я видеть фрау Ларсон?

— Ее нет дома.

— А когда она будет?

— Обещала вечером, часов в шесть-семь.

Плохо. Значит, ему придется еще раз приходить сюда. Он должен был у Ларсон взять пакет, а потом уже идти на явку. Теперь придется изменить порядок: идти на базар, а к шести приходить сюда снова.

— Что-нибудь ей передать? — спросила Полина Георгиевна.

— Нет. Ничего не надо.

Ему сказали, что в это время он должен застать Ларсон дома, а она уже, оказывается, ушла на службу.

* * *

Но Астрид не ушла на службу. В ту ночь она не ночевала дома.

Накануне Дойблер поручил ей проводить до Самбека двух агентов. Школа разведчиков помещалась на Николаевской улице. Этой школой ведало СД. Была она небольшой, всего несколько человек. Скорее это была не школа, а пункт отправки. Насколько могла разобраться Ларсон, сюда поступали уже обученные где-то в немецком тылу разведчики. В разговоре с одной девушкой она узнала, что та из Днепропетровска. Сначала попала в немецкий публичный дом. Один немецкий офицер, который ходил к ней, предложил ей стать агентом. И она согласилась. Больше ничего Ларсон не удалось узнать. Из местных, из таганрожцев, в школе никого не было.

Ларсон уже в третий раз приходилось сопровождать агентов до линии фронта, до Самбека. Один раз парня лет двадцати трех. По манере поведения, по некоторым словечкам нетрудно было догадаться — уголовник.

Астрид сказала Дойблеру:

— Неужели вы доверяете такому типу?

— На нем висит два убийства, — сказал Дойблер. — Ему некуда деваться. Большевики его все равно вздернут. А так у него есть шанс не только избежать смерти, но и хорошо заработать.

В другой раз была девушка. Очень молчаливая. Астрид провела с ней две ночи в Самбеке, прежде чем та перешла линию фронта, а точнее, прежде чем ей устроили этот переход. И за два дня она сказала всего несколько односложных слов: да, нет.

Девушка была красивой. Глаза карие. Брови густые, с красивым изгибом. На щеке маленькая родинка, как говорили — симпатия. Фигура уже не девичья — чуть пополневшая, женская. Видно, не пришлось ей голодать во время войны.

— Не поминайте лихом Вальку, — сказала она на прощанье Астрид. По документам она значилась Натальей Борисовной Проценко. Студенткой Краснодарского пединститута.

Теперь вот еще двое. Они тоже были не из местных. Парень такой нагловатый. Девушка напротив — робкая, застенчивая. Они должны были выдавать себя за жениха и невесту. Документы их Ларсон не видела. Но парень все время называл ее не иначе, как невестой, позволял себе вольности, беззастенчиво лапал при всех. Это вызывало у немцев смех, двусмысленные шуточки. Ларсон не выдержала:

— Вы не в публичном доме! А вам, господа, должно быть стыдно, — обратилась она к двум немецким офицерам и вышла из землянки.

Крупные звезды висели над черными полями. Где-то на севере виднелось зарево. Ларсон знала, что русские наступают почти на всем Южном фронте. Но у Таганрога пока было тихо. Ни для кого не было секретом, что и здесь не сегодня-завтра начнется русское наступление. Немцы боялись, что в Таганроге они могут попасть в ловушку, как в свое время в сорок первом году, в октябре, попали русские. Клин русского наступления на севере продвинулся довольно далеко на запад и нависал левым флангом над Таганрогом.

С легким шипением поднялась ввысь осветительная ракета. Ее мертвенно-бледный свет облил склоны, изрезанные русскими траншеями. С легким хлопком ракета погасла.

В ту же ночь, как обычно, немцы в районе между Приморкой и Самбеком затеяли перестрелку, и под этот шум в овраге, ведущем к морю, скрылись «жених и невеста».

Утром бронетранспортер, шедший в Таганрог с донесением, доставил Ларсон в город. Она явилась к Дойблеру и доложила о выполнении задания.

* * *

На Новом базаре было людно. На полках лежали горками помидоры, ранние арбузы, баклажаны, или синенькие, как их тут называли, и всякая зелень: петрушка, укроп, сельдерей. В одном рядке продавались черные бычки на связках, чебаки, сулы, раки — это был рыбный ряд.

Люди ходили, приценивались, но мало кто покупал.

У Николая были оккупационные марки. Он почувствовал голод. Купил две теплые кукурузные лепешки и с удовольствием съел.

Два раза он уже прошел мимо сапожной будки у выхода из базара на Гоголевский переулок. В этой будке и должен быть тот человек, который ему нужен. Но он не торопился подходить к нему. Решил походить по базару, присмотреться: не следит ли кто за ним, да и с будкой надо было не ошибиться — сапожных будок на выходе стояло несколько.

По базару прохаживались два русских полицейских. Когда они направились к шестнадцатой школе, где находилась теперь биржа труда, Николай подошел к сапожнику.

— Шевро на ботинки у тебя не найдется?

Сапожник, приколачивающий набойки к старым, подкривленным ботинкам, поднял голову. Снял кепчонку, вытер вспотевшую лысину.

— Есть коричневое. Сгодится?

— В самый раз.

— Заходи!

В сапожной будке стояла табуретка, на нее садились клиенты, которым надо было обмерять ногу. На эту табуретку и опустился Николай.

— Слава богу, что ты пришел. А то уже наши волнуются. Немцы вот-вот драпать будут, а связного нет.

— Тебя как зовут? — спросил Николай.

— Петро. А что?

— Да ничего. Что в городе слышно. Какие новости?

— Да какие новости… Фашисты перед бегством лютуют. Скорее бы уже наши приходили, мочи нет.

— Придут.

— А когда?

— А вот этого я, брат Петро, не знаю.

— Так какой же приказ ты нам привез?

— Передай первому, чтобы он действовал по майскому плану.

— Так-так, по майскому, значит… А что это за план такой?

— И этого, брат Петро, я не знаю. Да и тебе это без надобности.

— Я понимаю… Не первый день в подполье. Но сейчас, когда уже близок конец нашим мучениям, можно было бы и не все конспирировать.

— Ну, я пойду.

— Как, больше ничего не скажешь?

— А говорить больше нечего.

— Давай провожу тебя. — Сапожник поднялся.

— Это тоже без надобности.

— Может, помощь какая нужна?

— Нет, не понадобится.

— Документы у тебя надежные? Может, с документами помочь?

— Документы что надо. Не беспокойся.

— Тогда бывай здоров. Привет нашим. — Петро протянул руку, и Николай пожал ее.

Он встал и шагнул из будки. Следом за ним вышел Петро.

— Возвращаться сегодня будешь?

— Как дела покажут.

Николай направился по Гоголевскому в сторону Петровской. Шел он, не оглядываясь. Какое-то беспокойство овладело им. Чем-то этот Петр не понравился ему. Все он сказал верно: и пароль, и отзыв. Излишне любопытен? Но люди разные бывают. Никто ведь не думал, что придется работать в подполье. Никто к этому не готовился. Школ таких не кончали. Все так. А червячок сомнения гложет.

До вечера он должен был отсидеться у сапожника на квартире. Но в последний момент принял другое решение: уйти. Куда? Родной дом здесь, у металлического завода, но идти туда нельзя! И для дела опасно, и своих подвергать смертельному риску он не мог. В городе на улице Фрунзе жила Светлана Шумейко — соученица. Это была его первая любовь — с четвертого класса. Нет! К ней тоже нельзя. Болтаться по городу до вечера? Хоть и надежные документы, но мог встретиться кто-то знакомый. Вот уж действительно не знаешь, что ждет тебя в будущем? Не думал он, что придется ему вот так, неприкаянным, ходить по родным улицам, избегать родных, близких, знакомых…

Кино. Вот куда он пойдет! Действует же, наверное, в городе кино.

Кинотеатр «Октябрь» называется теперь, конечно, по-другому. Вывески на нем никакой нет. Но афиша есть. «Девушка моей мечты». Что ж, посмотрим «Девушку…»

Когда в зале погас свет, Николай почувствовал себя спокойнее.

Когда-то в этом зале он смотрел «Чапаева», «Федьку», «Депутата Балтики», «Мы из Кронштадта»… Да, было времечко!.. А сейчас на том же экране ползут немецкие танки, Гитлер встречается с маршалом Антонеску, и лающая немецкая речь бьет по ушам. Но вот журнал закончился. Стали крутить фильм. Красивый, ничего не скажешь. И девушка ничего. Прямо можно сказать, девушка — первый сорт. И танцует, и поет. Почти, как Петер[25].

Краски богатые. До войны Николай не видел цветных фильмов. Был только один фильм «Соловей-соловушко». Фильм черно-белый, но в конце знамя в руке умирающей — красное. Натурально красное. А тут, в «Девушке…», все в красках. И музыка веселая. Ничего. Смотреть можно.

Николай вышел из кинотеатра. Солнце жгло немилосердно. Искупаться бы. А что? Но работает ли пляж?

Пляж работал. За вход пришлось отвалить немецкую марку. До войны в августе на пляже негде было яблоку упасть. В мяч играли в воде. Море здесь мелкое, дно песчаное, в воде играть одно удовольствие. Сигай себе за мячом хоть ласточкой, хоть на спину, хоть боком. Бултых. Мягко и приятно. А теперь на пляже пусто.

Николай разделся в кабине. Вошел в море. Ночью, когда он плыл на камере к берегу, хотелось ему выкупаться, и вот пришлось.

Хорошо растянуться на горячем песке после купания. Прогретая на солнышке, перестала ныть раненая рука. «Счастлив я и беззаботен, но и счастье, и покой я, ей-богу, заработал этой раненой рукой».

Поход на пляж инструкцией, конечно, не был предусмотрен. Впрочем, если сойдет все гладко, почему и не сказать: главное — дело сделать. И должен же он был где-то время провести до вечера. А если его сомнения в отношении сапожника беспочвенны, тогда как? Вместо того чтобы пойти к нему на дом и отсидеться там до вечера, пошел купаться.

Нет, о купанье он говорить ничего не будет.

Солнце уже пошло на закат. Николай еще раз выкупался. В кабине выкрутил трусы и оделся. По Банному спуску поднялся наверх. Сначала прошел к Старому базару, а оттуда уже на Петровскую. Дом двадцать семь почти угловой. Дверь открыла ему молодая красивая блондинка. Прямо как с экрана: девушка моей мечты. Это она, Ларсон. Николай Иванович описал ее как живую.

— Здравствуйте. Я из Маннесмана.

— Вы работаете нормировщиком?

— Уже шестой месяц.

— Заходите.

Через прихожую Николай прошел в комнату. Похоже — кабинет: письменный стол. Диван красивый. На маленьком столике приемник. Книжный шкаф. Книги и русские, и на немецком.

— Садитесь. Меня зовут Астрид Ларсон.

— Я знаю. Вам привет от Николая Ивановича.

— Спасибо. Он ничего больше не передавал?

— Передавал. С Олечкой все в порядке. Они с Пелагеей Ивановной уже в Ростове. Первого сентября Олечка пойдет в школу.

— В школу? — Астрид неожиданно для Николая заплакала.

— Что вы, товарищ… товарищ Ларсон… Я думал, вы обрадуетесь…

— А я радуюсь, радуюсь. Это от радости. Олечка — в школу… Вы ее не видели?

— Нет, врать не буду. Не видел.

— Вы даже представить себе не можете, как я счастлива! — Астрид улыбнулась. Глаза ее уже были сухими. Она досадовала на себя — минутная слабость. Второй раз она заплакала за два года под врагом.

— Еще Николай Иванович передал, что вы награждены орденом Красного Знамени. Вы — храбрая женщина!

— Я? Я — ужасная трусиха.

— Не скажите, фрау Ларсон. Я на фронте с июля сорок первого. А на территории врага пробыл всего несколько часов. И понял: фронт — это одно, быть в стане врага, как вы, — другое.

— Вы принесли мне очень радостные вести. Если доживем до победы, я хотела бы встретиться с вами.

— Я бы тоже хотел.

— Я разыщу вас через Николая Ивановича.

— Хорошо. А теперь о деле.

— Я сейчас принесу. — Ларсон вышла.

Николай поднялся, подошел к окну. Сквозь гардину ему было хорошо видно улицу. Никого. Прошли два немецких офицера. И снова никого. Вернулась Ларсон.

— Передайте Николаю Ивановичу этот пакет.

— Хорошо. Хотелось бы на прощанье сказать вам другое, но приказ есть приказ: вам надлежит эвакуироваться с немецкой армией.

— Эвакуироваться? Значит, все продолжать…

— Да.

— Ну что ж… Война действительно не закончилась.

Николай вздохнул. Он как бы чувствовал себя виноватым перед этой храброй женщиной. Он протянул ей руку.

— Меня зовут Николай Барабышкин.

— Я запомню, — пообещала Астрид.

* * *

Как только Николай вышел из будки, агент по кличке Серый, перехватив взгляд «сапожника», пошел вслед за русским разведчиком. Не теряя из виду, на некотором расстоянии за ним двинулся еще один человек, который значился в картотеке Оберлендера под кличкой Святой. Когда-то он имел отношение к церкви, был церковным старостой, но за растрату денег из церковной кассы его изгнали.

Русский разведчик, а за ним и Серый, вошли в кинотеатр «Империал». Когда начался фильм, Серый потихоньку вышел из зала, прошел в кабинет директора кинотеатра. Сказал ему, чтобы он оставил его одного, так как ему надо позвонить, и показал свое удостоверение. Оставшись один, набрал номер абвера.

— Да, я слушаю, — послышался в трубке голос Оберлендера.

— Рыбка попалась, — сказал Серый. — Со Святым мы ведем ее.

— Где вы сейчас?

— В кабинете директора «Империала».

— Смотрите не провороньте. К «Империалу» я пришлю сейчас еще кое-кого. Будьте у выхода из кинотеатра.

— Я вас понял. — Серый повесил трубку.

На улице немилосердно жгло солнце. Купив «Русское слово» и бегло просмотрев газету, Святой стал прохаживаться у проулка. Две двери выходили из кинотеатра в этот небольшой проулок. С одной стороны проулок заканчивался тупиком. Выйти из кинотеатра можно было только на Александровскую улицу.

Минут через десять к кинотеатру подъехал «мерседес». В нем трое — все в штатском. Водитель поманил Святого пальцем. Тот подошел. Все знакомые лица: Кито Лоренц, Краус Хорст, Карл Гардер — все из абвера. Гардер говорил по-русски:

— Рыбка в сети? — спросил он.

— Так точно.

— Возвращайся на место. Брать будем мы. Когда, тоже решим мы. Твое дело идти следом. Понял?

— Яволь.

Из кинотеатра русского «повел» Святой. Он тоже был на пляже. Позагорал, окунулся. Серый в это время сидел на бугре под акацией. Потом русского снова «повел» Серый.

Когда русский покинул дом на Петровской, за ним пошел Гардер. На нем тоже была рабочая спецовка.

По рации лейтенант Кито Лоренц сообщил майору Оберлендеру номер дома на Петровской, в который заходил русский.

— Вы не ошиблись? — переспросил доктор.

— Никак нет, господин майор.

— Он вошел в квартиру с парадного или с черного хода?

— С черного.

— Все время держите меня в курсе! — приказал Оберлендер.

* * *

Николай вышел уже на Камышанскую. Здесь было более людно, чем в центре города. Со стороны кожевенного завода доносился «аромат». Как только ветер потянет с моря — «аромат» сильно чувствовался. «Значит, и кожевенные заводы работают», — подумал Николай.

Его обогнал какой-то человек в рабочей одежде.

— Прикурить не найдется? — спросил он.

— Я не курю.

Просивший прикурить пошел вперед быстрым шагом.

Николай миновал «стадион», вышел к бухте и направился к Даче, так назывался городок инженерно-технических работников. Ничего подозрительного он не замечал.

Пройдя мимо коттеджей на Даче (он хорошо знал этот район: на Даче когда-то жила тетя Нюра — родная сестра его матери), Николай скользнул в кустарник, который примыкал к свалке металлического лома, к старым трубам.

* * *

На какое-то время абверовцы потеряли русского. Лоренц связался по рации с Оберлендером.

— Если вы его упустите, пеняйте на себя!

— Пришлите еще четырех человек. Он может прятаться только в кустарнике или на свалке. Мы не упустим его, господин майор. По всей вероятности, он пробирается к морю. Вся береговая охрана мной предупреждена.

— Хорошо. Высылаю людей. За эту операцию, Лоренц, вы отвечаете головой!

Оберлендер все еще не мог прийти в себя. Дом номер 27! Ларсон! Кое-какие подозрения у него были в свое время насчет этой шведки. Но только подозрения. Все, что она говорила о своей биографии, — правда. Мать в Стокгольме, гибель мужа. «Самопомощь». Ее имя значилось в списке, который Зинаида Рихтер сумела переправить «доверенному лицу». При переводе в СД Берлин проверил всю подноготную Ларсон. Неужели эта женщина его провела? Неужели она русская разведчица?

Правда, в истории с Бергманном не все было ясным. Один из пойманных под пыткой признался, что его предупредил молодой русский парень. Фотографии подозреваемых, которые показали сломленному пыткой русскому, ничего не дали.

Тогда Оберлендер посоветовал еще раз подсунуть Ларсон для перепечатки список лиц, подлежащих аресту. Но это тоже ничего не дало. Все на этот раз были арестованы — никто их не предупредил. Подозрения отпали.

2 сентября под Орджоникидзе засекли неизвестный передатчик. Передача велась из лесу. Лес прочесали.

Оберлендер приказал постам фельджандармерии проверять все машины, которые шли по дороге, ведущей из предполагаемого места радиопередачи. Проверять и записывать номера машин и их пассажиров. В список попали три машины: группенфюрера Больца с адъютантом штурмфюрером Фелкелем, их сопровождал бронетранспортер с эсэсовцами, машина обер-лейтенанта Хариха, который вез пакет из штаба армии (его тоже сопровождала охрана), и машина майора Кёле, который ездил по грибы…

В его машине тоже ничего не обнаружили. Вмонтированный в панель обычный автомобильный приемник никак не мог служить передатчиком. Многие немецкие штабные машины были снабжены такими приемниками.

Теперь Кёле мертв. Он умер естественной смертью. Его анатомировал Хассо Эрб, гаупштурмфюрер СС, человек, которому можно доверять.

Собственно, и теперь против Ларсон у Оберлендера нет серьезного обвинения. Русский разведчик пробыл в доме всего пять минут. Он мог обознаться, зайти случайно… Но в такие случайности он, Оберлендер, не верит.

Надо брать русского, и брать живым!

«Представляю, какая рожа будет у Дойблера!» — с удовлетворением подумал Оберлендер.

Но, чтобы взять Ларсон, нужны неопровержимые доказательства. Он не может взять ее только на том основании, что русский разведчик заходил в ее дом. Конечно, это уже кое-что. Но Ларсон может выскользнуть и на этот раз. Оберлендер взял бы ее уже сейчас, если бы не история с Гансом фон Донаньи и с генералом Остером. Оба в свое время были приятелями Оберлендера. Донаньи в апреле арестовали, Остер освобожден от работы в абвере.

В июне у Оберлендера с Дойблером был неприятный разговор. Собственно, это походило на допрос. С каких пор он знает Остера и Донаньи? Когда он виделся с ними в последний раз? Что они говорили о войне в России? Выказывали ли они симпатии к англосаксам? Что ему известно о связях Остера с фельдмаршалом Вицлебеном и бывшим бургомистром Лейпцига Гёрделером? Зачем Донаньи приезжал в марте сорок третьего года в штаб фельдмаршала Клюге на Центральный фронт? Это был настоящий допрос! Оберлендеру было также известно, что его главный шеф адмирал Канарис утратил доверие Гитлера. Доктор не мог больше рассчитывать на покровителей в Берлине. Он был бессилен против Дойблера. Бессилен пока. Если ему удастся добыть доказательства связи Ларсон с русской разведкой, Дойблер будет у него в руках. Оберлендер вновь обретет пошатнувшееся из-за ареста Донаньи доверие.

* * *

Летняя ночь наступает быстро. Не успело солнце растаять в багровых водах Азовского моря, сумерки стали быстро сгущаться.

На небе появились первые звезды. Рой их густел. Было безлуние, и темнота установилась плотной, почти осязаемой. Светящийся циферблат и стрелки на нем показывали Николаю: пора. Он вылез из укрытия и стал пробираться, на всякий случай пригнувшись, к спуску. В бухте было тихо. Все там будто уснуло. Темные силуэты катеров жались к пирсу. Ни одного огонька на них.

Медленно и осторожно спускаясь вниз, Николай то и дело поглядывал на море. Яхты он не видел. Но она должна была уже подходить к назначенному месту.

Не сразу он нашел место, где спрятал камеру и оружие: надо было более четко обозначить его. Большой кусок спекшегося шлака — их оказалось много кругом, и ему пришлось рыть то в одном месте, то в другом. Он торопился и ободрал руки в кровь.

Вспыхнул прожектор. Луч его лизал мелкую прибрежную зыбь. Николай прижался к шлаку. Свет прожектора помог ему сориентироваться. Казалось, вылизав все закоулки на прибрежной полосе, прожектор погас.

С помощью автомобильного насоса Николай быстро накачал камеру. Зажегся еще один прожектор на Стахановском. Он медленно скользил по взрыхленной ветром водной поверхности. Прожектористы со Стахановского городка не могли заметить Николая. Другое дело прожектора́ в бухте. Николай решил дождаться, когда они вспыхнут вновь, а когда погаснут — войти в воду и плыть, плыть. Когда они зажгутся снова, он уже далеко отойдет от берега. Так он и сделал. Как только оба прожектора с бухты, пошарив по берегу и в прибрежных водах, погасли, Николай толкнул камеру, уселся в нее и погреб.

Снова, как и в прошлую ночь, над ним раскинулся темный небесный шатер, усеянный звездами. Но ветер уже успел нагнать тучки, и черными пятнами они выделялись на густо-синем фоне.

Берег предательски медленно удалялся. Встречная зыбь мешала движению. Круглая камера была не самым подходящим плавсредством в такую погоду. Николай греб изо всех сил, и брызги обдавали его с ног до головы, и он подумал, что надо было взять с собой двухлопастное короткое весло, как на байдарке. Но кто мог подумать, что поднимется этот проклятый ветер — к ночи Азовское море чаще всего стихало.

На прожектор, вспыхнувший со стороны Стахановского городка, Николай не обратил внимание. Но, когда зажглись прожектора в бухте и яркий свет пополз в его сторону, Николай перестал грести и невольно сжался. Зачем-то зажмурил глаза. Свет был таким ярким, что зрачки почувствовали его и под закрытыми веками. На миг снова стало темно. Но луч света тотчас же вернулся и уперся в темный предмет, покачивающийся на мелких белых гребешках. И второй прожектор ударил по нему. Было такое впечатление, что ударил: Николай вздрогнул невольно. Он понял, что обнаружен. И тут завыла сирена. Еще не смолкла сирена, как зарокотал дизель военного катера. На катере тоже вспыхнул прожектор. Набирая обороты, катер двинулся к выходу из бухты.

«Всё! Последний парад наступает…»

Пакет! Николай достал зажигалку, развернулся с камерой спиной к ветру. Зажигалка не подвела. Огонек лизнул край пакета, и он быстро превратился в маленький факел. Он истаивал на глазах. Николай держал его, пока он не сгорел. Прижег пальцы. Но что пальцы? Когда шел на задание, решил для себя: в случае чего, живым не дамся. Поэтому спорил с Николаем Ивановичем, хотел взять и гранаты, и пистолет с собой в город. Но с начальством спорить в армии бесполезно. Приказ есть приказ. Теперь оружие с собой. Пистолет в таких условиях почти игрушка. Себя, конечно, застрелить можно. Можно попробовать еще кого-нибудь продырявить. А если ответным выстрелом тебя ранят и ты не успеешь? Гранаты надежнее! Как же так? — вдруг пронзила мысль. — Его тело, молодое, крепкое, здоровое, разлетится на кусочки. Не будет больше ничего! Ни матери! Ни Валентины! Ни моря! Ни солнца!

Теперь уже и прожектора с катера цепко держали его в своих белых лапах.

Козя — на Кубани, Митька под Смоленском. Дядя Алеша под Москвой, Витька под Мелитополем… А он — здесь. «Если свалит смерть под дубом, все равно приятно, чтоб отогрели твои губы холодеющий мой лоб». Нет никакого дуба. Ничего нет. Никто не узнает? Узнают! Те, кто сейчас подходят на яхте, услышат взрыв, поймут! Узнают!

Катер замедлил ход. Бурун, бежавший перед носом, сник.

— Нихт шиссен!

Это-то словечко Николай знает. Не стрелять, значит. Хотят взять живым! Врешь! Не возьмешь! Откуда слова?.. Из «Чапаева» эти слова. Чапаев сказал, когда белые били по нему из пулемета: «Врешь, не возьмешь!»

Борт катера уже нависал над Николаем. Сверху бросили ему веревку.

— Алзо, ком ду нах обен! — скомандовал офицер.

Рядом с офицером стояли три матроса. Такие же молодые, как и офицер. В руках у офицера карманный фонарик. Матросы — с пистолетами.

Правую руку Николай держал за пазухой. Там, на груди — две холодные гранаты. Он выдернул чеку, сначала в одной, потом в другой.

В небе, казалось, роились звезды. «Надо мною муравейник, муравейник золотой». И тут Николая пронзила невероятно яркая вспышка, невообразимый грохот разлетающихся галактик потряс его. И наступило вечное безмолвие.

* * *

Когда раздался телефонный звонок, Оберлендер писал рапорт. Звонил комендант бухты, доложил о происшедшем. Услышав, что произошло, доктор так нажал на ручку, которую все еще держал в правой руке, что золотое паркеровское перо хрустнуло. Русский успел подорвать себя, а с ним погибли еще трое — командир катера лейтенант Кюн и два матроса. Одного, тяжело раненного, доставили в госпиталь.

Фанатизм этих людей пугал Оберлендера. Как-то ему довелось быть в Ставке фюрера во время совещания. Его взял с собой адмирал Канарис. Докладывал начальник генерального штаба Цейцлер. Цейцлер называл русских собирательным местоимением «он»: «Он сопротивляется до последнего патрона». «Его войска решительно атакуют наши позиции, не считаясь с жертвами». Так называл русских не только Цейцлер, но и другие военачальники в Ставке. Оберлендер потом спросил Канариса, почему они говорят «он» о русских. Тот не сразу ответил.

— После отступления наших войск под Москвой зимой сорок первого года фюрер высказался в том духе, что это не те русские, которых мы знали прежде по литературе. Это не те русские, которые сражались с солдатами кайзера в первую мировую войну. Это какое-то биологически новое духовное объединение, сродство, которое он, фюрер, не может назвать обществом, людьми. Потому что «он» попирает все законы войны. Ни одно сообщество людей, ни одно государство не могло бы устоять перед вермахтом, а «он» устоял. И вот с тех пор и Цейцлер, и другие называют русских не иначе, как «он».

Вот и сейчас Оберлендер может сказать словами Гитлера: «он» снова ушел от него, Оберлендера. «Он» снова не дал себя победить. Погиб, но победить себя не дал.

Новый телефонный звонок прервал мысли доктора. Звонил полковник Прахт, непосредственный начальник Оберлендера:

— Бдите, доктор? Это хорошо, — сказал Прахт. — Завтра утром будет объявлена общая эвакуация Таганрога. Начнется, конечно, толчея. Поэтому соберите своих людей немедленно и, не дожидаясь общего приказа, к утру покиньте город. В Мариуполе не останавливайтесь. Меня найдете в Бердянске.

— Я вас понял, господин полковник. Приятной вам ночи.

— Если бы ваши пожелания, Оберлендер, имели силу. — Прахт повесил трубку.

Оберлендер вызвал дежурного офицера, передал ему приказ Прахта.

Оставшись один, коротко дописал рапорт. Собственно, теперь, после гибели русского разведчика, это был клочок бумаги. Еще одна маленькая информативная бумажка в потоке информации, которая стекается наверх со всех участков невидимого фронта. И все-таки… «Нельзя ли извлечь из этого клочка бумаги пользу?»

Оберлендер встал и прошелся по кабинету. Если завтра утром поступит приказ об эвакуации, Ларсон ускользнет. Взять ее сейчас, не имея доказательств ее вины? Произойдет то же, что и в истории с Бергманном. Больше того, теперь она официальный сотрудник Дойблера. А вот с Дойблером можно на этот раз сыграть в открытую. Как бы то ни было, но если он, Оберлендер, даст ход этому рапорту, Дойблеру придется выкручиваться. Если дамочка действительно русская разведчица и на допросах не выдержит, Дойблера ждут большие неприятности. Очень большие. Но Дойблер не допустит, чтобы Оберлендер и его люди вели дознание его сотрудницы. Он обратится наверх, там у него могучая рука. Он заберет Ларсон к себе. Так не лучше ли отдать шведку ему добровольно. Так сказать, дружеская услуга. Два альте кэмпфер[26] сумеют договориться. А поддержка Дойблера очень может пригодиться Оберлендеру. Еще неизвестно, чем кончится история с Донаньи и Остером.

Доктор Оберлендер поднял телефонную трубку.

— Гауптштурмфюрер, у меня есть для вас новость, — сказал он Дойблеру.

— Какая к черту новость! Мы упаковываем ящики, — не слишком любезно ответил тот. — А вы еще там копошитесь?

— Мы тоже готовимся к эвакуации, — подавая пример спокойствия, проговорил доктор. — Но новость от этого не перестает быть новостью.

— С каких это пор, Оберлендер, вы стали говорить загадками. Что у вас там, выкладывайте?

— Это не телефонный разговор, Эрвин. — Оберлендер очень редко называл Дойблера по имени.

— Что-то очень серьезное? — забеспокоился Дойблер.

— Вот именно, Эрвин. Я жду вас.

— Но у меня нет ни минуты времени.

— Я думаю, несколько минут найдется, — Оберлендер положил трубку. Он хорошо знал Дойблера. Несмотря на все свое чванство, тот сейчас примчится. Потому что он трус. Патологический.

Доктор не обманулся. Прошло совсем немного времени, как в кабинет Оберлендера ворвался Дойблер.

— Ну, что у вас? Только побыстрее!

Оберлендер молча протянул гауптштурмфюреру рапорт. По мере того как глаза Дойблера пробегали строчку за строчкой, краской наливалось его лицо.

— Этого не может быть! — воскликнул он растерянно.

— Я тоже хотел бы в это не верить, Эрвин. Но это есть. Это факт!

— Неужели я так обманулся в этой чертовой бабе?

— А я предупреждал тебя, Эрвин, и не раз.

Дойблер снова пробежал глазами рапорт.

— Но русский разведчик мертв. Разве тот факт, что от заходил в дом к Ларсон, доказывает связь с ней?..

— Конечно, — как можно мягче проговорил Оберлендер, — этот факт еще ничего не доказывает. Но когда я возьму ее и потрясу… Она ведь хрупкая… Голубых кровей. Она мне расскажет. Знаешь, психологически мне даже интересно будет поработать с ней. Согласись, случай не рядовой.

— Послушай, Герд, отдай ее мне.

Напиваясь, Дойблер и Оберлендер переходили на «ты». Когда-то, еще в начале русской кампании, нализавшись трофейного коньяка, они пили на брудершафт. Сейчас оба были трезвы, но это «ты» должно было их сблизить. Этим «ты» Дойблер давал понять Оберлендеру, что они теперь будут связаны одной веревочкой. И Оберлендер это тотчас же понял.

— Ведь ты к ней питаешь слабость, Эрвин. Я думаю, что у меня это лучше получится. — Нельзя было сразу так легко отдавать свою добычу. Надо было набить цену.

— Герд! Я сделаю из нее… мыло!

— Не надо кричать, Эрвин. Теперь я вижу, что ты ей слабинки не дашь! — Оберлендер сделал небольшую паузу, как бы обдумывая что-то. — Хорошо, Эрвин, — наконец сказал он. — Бери ее.

— А рапорт? — тотчас же спросил Дойблер.

Их взгляды встретились. Оберлендер медленно сложил листок бумаги вчетверо и спрятал его во внутренний карман мундира.

— Я не дам ему хода.

— Я не забуду этого, Герд. Можешь рассчитывать на меня всегда. Всегда! Понял?

— Дать тебе в помощь людей?

— С этой бабенкой я справлюсь сам.

— Хорошо.

Дойблер почти скатился по ступенькам вниз, распахнул дверцу «мерседеса» и плюхнулся на сиденье. Мотор завелся с первого прикосновения к кнопке стартера.

«Как я влип! Как влип! Подлец! Рапорт он все-таки не порвал, а спрятал». Ну ничего! Он возьмет ее, и она будет у него говорить все, что нужно ему, Дойблеру. Он не назвал ее ни по имени, ни по фамилии. «Она», «ее». Теперь «она» будет в его полной власти… Может ли он только рассчитывать на слово Оберлендера? На его молчание? У Дойблера ведь тоже есть кое-что против Оберлендера. Он будет молчать. Арест Донаньи за нарушение валютных правил только предлог. Дело там значительно серьезнее. А Донаньи был когда-то другом Оберлендера. Они вместе учились на юридическом факультете Гамбургского университета. Все будет в порядке… Но что делать с ней? Убить? Застрелить, как собаку. И концы в воду! При попытке к бегству!.. Нет! Слишком просто. Ведь не один Оберлендер знает? Кое-что знают его осведомители, его шпики. Нет. Он возьмет ее. Голубых кровей… Может, ее удастся перевербовать? Как ловко она морочила ему голову! Кто бы мог подумать? А может, все это чушь? Русский действительно зашел к ней случайно? Доказательств никаких нет… Не хитри сам с собой, Эрвин. В рапорте четко написано: «Русский, не колеблясь, зашел в дом по улице Петровской, 27».

Город спал. С севера доносилась канонада. Кое-где возле немецких учреждений наблюдалась возня. На Петровской у здания русской вспомогательной полиции стояли грузовики.

«Возьму ее с собой. Привезу в СД. И пошлю людей, пусть все перероют в ее доме вверх дном. А там посмотрим».

Дойблер резко затормозил. Открыл дверцу. Почти побежал к двери. Нажал на кнопку звонка слева. Никто не отозвался. Еще нажал. Еще! «Неужели она что-то заподозрила и сбежала?!»

В прихожей послышался скрип половиц, знакомый голос:

— Кто там?

«Дома», — облегченно вздохнул Дойблер.

— Это я, Эрвин. Откройте.

— Эрвин? Что случилось?

— Быстрее, Астрид! У нас нет времени! Срочная эвакуация!

Дверь распахнулась. Ларсон была в шелковом бордовом халате. Ее слегка вьющиеся волосы были в легком беспорядке.

«Она только что из теплой постели… О чем я думаю? Не сейчас об этом! Не сейчас!»

Он отстранил ее и первым вошел в дом. В кабинете горел свет.

— Одевайтесь! Быстро. Самое необходимое!

— Но почему? Что случилось?

И тут Дойблер сорвался.

— Собирайся, продажная тварь! — Это он не произнес, а прошипел. И шепот этот был зловещим.

Такого никогда не было с Дойблером. И Астрид поняла: произошло что-то очень серьезное. И, еще не найдя ответа на этот вопрос, она услышала:

— Ты — шпионка! Продажная тварь! Продажная тварь! — твердил Дойблер. — Сколько тебе заплатило НКВД?

У Ларсон все похолодело внутри. Но внешне она владела собой.

— Уже в который раз, господин Дойблер, эти глупые подозрения. Разве я не доказала всей своей службой?..

— Доказала! Доказала! Ты теперь у меня попляшешь!..

И тут в проеме противоположной двери появился Урбан.

— Убирайтесь, Дойблер. Вы, наверное, пьяны! Вы — свинья, Дойблер!

В руках у Матиаса — пистолет.

— А, и этот здесь… Любовничек!..

— Замолчите, вы! Низкий, ничтожный человечек! Фрау Ларсон — моя невеста!

— Идиот! Твоя — невеста? Это большевистская шпионка!

— Если вы тотчас же не уберетесь отсюда, я буду стрелять!

— Стрелять? Ради этой большевистской шлюхи ты готов изменить фюреру? Рей…

Но договорить Дойблер не успел. Раздался выстрел, и Дойблер упал лицом вниз, зацепившись за стол и опрокинув вазу с цветами.

Урбан подошел к нему, наклонился. Повернул навзничь. Маленькое пулевое отверстие было едва различимо на черном мундире. Урбан, не зная, зачем он это делает, расстегнул мундир. Белая рубашка на груди уже мокрела от крови. Темное пятно расползалось.

— Кажется, я убил его, — не столько с сожалением, сколько с удивлением произнес Урбан довольно спокойно. Но губы его дрожали.

— Что вы наделали, Матиас? — вскричала Астрид.

«О чем я говорю? Он спас меня! Я обязана ему жизнью!» Ее тоже трясло. Никогда еще на ее глазах, так близко, не убивали человека. Она бросилась к Урбану и прижалась к нему.

— Что же теперь будет?

— Оказывается, это так просто, — невпопад произнес Матиас.

— Что просто?

— Убить.

— Надо уходить отсюда, Матиас!

— Это все правда, что говорил Дойблер?

— Что?

— Вы работали на русских?

— Да.

— Вы уходите. А я останусь, — сказал Урбан.

— Как вы можете остаться? Вы отдаете себе отчет?..

— Вполне. Я — немец. Немецкий офицер.

— Матиас, я знаю вас лучше, чем вы сами себя. Вы — немец. Но я всегда говорила вам, что есть другие немцы. Вспомните Панкока, Кокошку, Барлаха! Сейчас настал тот момент, когда вы должны решить для себя раз и навсегда, с кем вы?

— Я боюсь русских, — признался Урбан.

— Боитесь?

— Может, я неточно выразился. Я не боюсь плена или чего там, Сибири…

— Да перестаньте вы о Сибири…

— Жизнь утратила для меня всякий смысл. Единственно, что у меня было, это вы. Но теперь я теряю и вас. Поэтому не все ли равно, где меня расстреляют?

— Да, если вы останетесь, вас расстреляют, и вы потеряете меня! — с чувством негодования проговорила Астрид. — И не только меня. Вы потеряете жизнь! У вас хватило решимости стрелять, но не хватает смелости принять правильное решение.

— Какое же?

— Остаться! Спрятаться!

— Где спрятаться? Сюда вот-вот нагрянут.

— Это уже другой разговор. Я знаю, где спрятаться.

«К Юре. Скутаревскому. Больше не к кому», — решила Ларсон.

Она быстро переоделась. Скомкала несколько газет, сдвинула конфорки, чиркнула спичкой и бросила загоревшуюся бумагу в печку. Туда же полетели бумаги, которые не должны были достаться врагу. Выполнить приказ, продолжать работу в немецкой армии — все это теперь отпадало, стало невозможным. В руках ее оказалась копия донесения, оригинал которой она передала с этим симпатичным русским парнем — связным, который был у нее накануне. Она готова была уже и эти бумаги швырнуть в огонь, но спохватилась. «Почему Дойблер вышел на нее? Захватили этого парня? Выследили?..» Нет, эти бумаги она не бросит в огонь! Она их спрячет. В квартире есть тайник. Николай Иванович знает о нем. Если она погибнет, может, сохранятся бумаги.

Она вышла, почти выбежала в коридор, открыла дверь в кладовую — сарай, где хранились уголь и дрова, через некоторое время вышла оттуда и отряхнула платье.

Урбан по-прежнему стоял в кабинете.

— Вы умеете водить машину?

— Да.

— Быстрее, — заторопила Ларсон.

«Мерседес» не хотел заводиться. Мотор был еще горячим, а Урбан вытянул подсос, и свечи забросало горючим.

Стартер пронзительно визжал в ночи. И звук его был так резок, что у Ларсон от ужаса холодело сердце.

— Скорее, скорее! — молила она Матиаса.

Мотор наконец завелся. С непривычки к машине с мощным двигателем он рванул с места, и машина, быстро набирая скорость, помчалась по Петровской.

— Куда? — спросил Матиас.

— К морю. В сторону пляжа.

Было около трех часов ночи. До рассвета оставалось довольно много времени.

— Здесь остановите. Здесь мы бросим машину.

У Урбана и Ларсон имелись ночные пропуска. Они выбрались из машины и быстро зашагали к Воронцовскому спуску.

К утру канонада, которая слышалась всю ночь, затихла.

Показалось море.

— Далеко еще?

— Это здесь, рядом. — сказала Астрид.

Залаял пес, когда Ларсон постучала в калитку. Пришлось еще стучать. И, наконец, знакомый голос:

— Кто там?

— Юра. Это я!

Скутаревский, видно, сразу узнал ее.

Калитка распахнулась, и в Юриных глазах Астрид прочла изумление.

— Это свой, Юра. Это — наш. Нам надо спрятаться.

Юра ни о чем больше не спрашивал. Он провел их на задний двор. Там лежал рыбацкий бот.

— Забирайтесь в кубрик. Там много сетей. В случае чего — там можно спрятаться, — сказал Скутаревский.

* * *

30 августа над Таганрогом низко пролетел краснозвездный истребитель. Затихший город стал заполняться каким-то неясным еще шумом. Изредка кое-где постреливали. Русские самолеты пробомбили немецкие катера на канале[27]. Три катера затонули.

Около полудня раздался топот, загремел замок, в проем двери свесилось Юрино лицо — улыбка во весь рот:

— Наши пришли! Наши! Фрау Ларсон!

— Товарищ Ларсон, — поправила Астрид.

Самое страшное осталось позади.

— Матиас, пойдемте в дом, — сказала она Урбану. — Кажется, все кончилось. Вы останетесь пока здесь, — сказала Астрид. — Но лучше бы вам переодеться.

— Зачем?

— Ну, мало ли что? Пока я свяжусь с командованием, пока я найду нужных людей…

— Переодеваться я не буду, — заявил Урбан.

— Почему?

— Зачем этот балаган? Я — военнопленный, а не дезертир.

— Ну, хорошо, — согласилась Ларсон. — Только никуда не уходите отсюда. Обещаете?

— Обещаю.

Астрид вышла на улицу. В городе стоял шум — людской говор, рев машин, танков.

Ларсон добралась до дома. Замок в квартире был сломан. Все вещи перевернуты: платья изорваны, стекла выбиты, мебель попорчена. Но записки в тайнике, в сарайчике, сохранились.