Жизнь бедняка не спасешь парой чашек рисовой каши, как то думают благотворители, раздающие еду. Этот рис лишь продлевает страдания, а в конце концов все равно умрешь. Мой послужной список как эта рисовая каша – с ним я мог найти лишь мелкую работенку, чтобы продлить мучения. Мне снова нужно было идти в полицейские. Кроме того, что я служил в полиции, мне нечем было отрекомендоваться! Как лишай или опухоль, эта работа всегда преследовала меня. Мне не хотелось говорить, что я служил в полиции, не хотелось вновь идти в полицейские, но если не сказать и не пойти, то тогда останешься без еды, как это ужасно!

Отдохнув совсем недолго, с помощью рекомендации господина Фэна, я отправился на угольную шахту заведовать санитарным пунктом, а затем поднялся до начальника отделения полиции в горняцком поселке; можно сказать, повезло. Здесь я проявил свои способности и знания: поселковыми рабочими я, имея двадцатилетний опыт, управлял очень даже неплохо. Если кто играл на деньги, дрался, устраивал забастовку, хулиганил или напивался, то стоило мне открыть рот, и пары ловких фраз хватало, мои слова их убеждали. Сослуживцев мне приходилось учить лично. Некоторые были переведены сюда из других мест, некоторых призвал в помощь я, но все они раньше служили в полиции. Воспитывать их, однако, было нелегким делом, поскольку они разбирались в полицейской службе и хотели удостовериться в моих способностях. Этого я не боялся, так как раньше служил на разных должностях, все тонкости и хитрости были мне знакомы. При таком опыте меня, можно считать, им было не обломать. Для своих и чужих у меня на все был ответ, я ничуть не хвастаюсь.

Если бы мне удалось провести там несколько лет, то я точно скопил бы как минимум на гроб. Ведь моя зарплата почти равнялась офицерской, а в конце года еще можно было получить премию. Однако только я проработал полгода и в основном навел порядок, как, увы! Меня подсидели. Виной всему был мой возраст и излишнее рвение в работе. Сослуживцы ведь могли иметь дополнительные доходы, кабы я держал один глаз открытым, а другой закрытым. Но я глядел в оба и тем самым нажил врагов. В отношении поселковых было то же самое, служба была мне знакома до мелочей, и я старался по совести вершить полицейские дела, как и положено. Та же история – когда народ не тот, то полиция ни к чему, чем больше делаешь, тем больше недовольных. Разумеется, дай они мне несколько лет, увидели бы для себя пользу. Однако народ не стал ждать, и меня выперли.

Сейчас-то я уже понял: чтобы вершить в нашем обществе дела, нужно действовать как при выдаче сапог полицейским. Велики? Плевать! Маловаты, жмут? Плевать! Так можно сладить любое дело, а если попытаешься всем угодить, то будет странно, если тебе не заедут сапогом в морду. Моя нынешняя неудача оттого, что я забыл три волшебных слова – «будь что будет», вот и пришлось убираться восвояси.

На этот раз проболтаться пришлось более полугода. Со времен ученичества я был занят; даже когда не было работы, я никогда не бездельничал. Сейчас, когда мне должно было стукнуть пятьдесят, энергии у меня было почти столько, сколько в молодости. При жизни бездельничать – как я мог такое вынести? Когда я вставал утром и вплоть до заката у меня не было серьезного дела, не было надежды, то дни мои летели, как солнце раз за разом повторяет путь с востока на запад. Однако солнце освещало мир, а в моем сердце всегда было темно. Безделье нервировало, безделье бесило, безделье заставляло ненавидеть себя, а работы не находилось. Воспоминания о прошлых заслугах и опыте не утешали, ведь они не позволили мне отложить деньги на старость, мне угрожал голод. Я не хотел быть на содержании детей, у меня была воля и способности, я хотел сам зарабатывать себе на жизнь. Слух мой стал острым, как у вора, появлялось известие – и я немедленно отправлялся куда надо, но неизменно возвращался с пустыми руками и опустив голову настолько низко, насколько это было возможно. Упасть и расшибиться насмерть было бы в радость! Время умирать еще не пришло, а общество как будто меня уже похоронило заживо! Среди бела дня я чувствовал, как постепенно увязаю в земле. Ничего позорного не делал, а несу такую кару. С утра до ночи я сосал свою трубку, табака внутри не было, просто держал ее во рту, можно сказать для видимости. Да и жизнь моя тоже была всего лишь видимостью, как будто нарочно, чтобы народ посмеялся!

С большим трудом я раздобыл-таки работенку и отправился в Хэнань[17] служить бойцом в отряде по борьбе с соляными контрабандистами. Солдатом так солдатом, прокормиться бы и ладно! Занял денег, прикупил вещей и, начисто сбрив усы, «вступил в должность».

Через полгода я рассчитался по долгам и вырос до командира взвода. Где другие тратили два юаня, я обходился одним, лишь бы вернуть долг. Где другие делали шаг, я делал два и потому стал комвзвода. Тяготы меня не останавливали, я боялся остаться без работы. Теряя работу, сразу стареешь года на три, и если с голода не помрешь, так от тоски подохнешь. А вот могло ли рвение спасти от безработицы или нет, это сложно сказать.

Я подумал… Увы! Опять размечтался! – раз смог подняться до комвзвода, то смогу стать и командиром отряда, разве это не шанс? На этот раз я был острожен, оглядывался на других и действовал так же. Сослуживцы требовали мзду, и я тоже, я не мог еще раз потерять работу из-за совестливости. Совесть в наши дни ничего не стоит. Если бы смог стать начальником отряда, то за несколько лет белым и черным доходом разве не накопил бы себе на гроб? У меня больше не было высоких мечтаний – лишь бы ноги и руки шевелились и я бы мог работать. Когда же не смогу встать с кровати, хорошо, уже будет приготовлен гроб; по крайней мере, кости мои не сгрызут дикие собаки. Одним глазом я смотрел на небо, а другим – на землю. Небо я ничем не обидел и молил лишь о том, чтобы мне дали спокойно упокоиться под землей. Я вовсе не зациклился на старости, мне ведь всего пятьдесят с небольшим. Однако, когда все мои прошлые усилия пошли прахом, как же мне не смотреть глубже, где я мог увидеть только свою будущую могилу! В душе я считал, что раз стремления мои столь ничтожны, то разве Небеса отвернутся от меня?

Пришло письмо из дома – у меня появился внук. Сказать, что я не обрадовался, было бы просто не по-человечески. Однако я все же должен признаться: отликовав, сердце мое похолодело, и я не удержался, чтобы не пробормотать: «М-да! Родился еще один маленький полицейский!» Какой дед станет предрекать внуку что-то печальное, но кто читал все сказанное мной выше, тот, наверное, сможет меня простить? В богатых семьях дети – это надежда, а в бедных – обуза. Когда у самого в брюхе пусто, где уж задумываться о продолжении рода на десять тысяч поколений и изречениях вроде «добродетель хранит семью надолго, ученость передается из поколения в поколение»?

В моей маленькой трубке вновь появился табак; посасывая чубук, я размышлял над будущим. С появлением внука ответственность моя уже не ограничивалась деньгами на гроб. Сын по-прежнему был полицейским третьего разряда, как ему прокормить семью? О нем с женой я мог не заботиться, а вот о внуке? Сердце мое вдруг пришло в смятение, я ведь с каждым годом старел, а ртов в семье становилось все больше, и каждому нужна была своя пампушка! Я пару раз глубоко отрыгнул, в груди моей как будто копился гнев. Ладно, надо меньше думать, словами делу не поможешь! Годы человека имеют предел, а вот трудности передаются по наследству. От детей к внукам – десять тысяч лет нам светят одни пампушки!

Кабы дождь и ветер следовали прогнозам погоды, то неожиданных бурь никогда бы не случалось. Вот и проблемы, если бы приходили по нашему внутреннему плану, то и в помине не было бы помешательств. Пока я размышлял о внуке, умер мой сын!

И умер он не дома! Мне нужно было везти его тело из чужих краев.

Фухай, с тех пор как женился, очень хотел стать на ноги. Способности его были невелики, однако он знал, как выжать максимум из того, что было. Когда я уезжал в отряд по борьбе с контрабандой, он очень хотел поехать со мной, полагая, что на стороне больше шансов преуспеть. Я его остановил, опасаясь, что дело ненадежное, и если отец с сыном разом лишатся работы, то как тогда быть? Однако стоило мне уехать из дома, как он сразу же отправился в Вэйхай[18]. Там он зарабатывал на два юаня больше. При жизни на чужбине в одиночку, получать на два юаня больше не имело никакого смысла. Однако, когда бедняк хочет преуспеть, то часто, увидев деньги, не способен все хорошенько просчитать. Приехав туда, сын заболел, а на лекарства тратиться было жалко. Когда же он слег, то лекарства уже были бесполезны.

Когда я привез его останки на родину, на руках у меня не осталось ни юаня. Невестка стала молодой вдовой, да еще с грудным младенцем. Что мне было делать? На чужбину я уехать больше не мог, а у себя в городе меня даже в полицейские третьего разряда не взяли бы, мне было только пятьдесят, а я оказался в тупике. Я завидовал Фухаю – умер молодым, закрыл очи и ничто ему не ведомо. Вот если бы он дожил до моих лет, то в лучшем случае оказался бы в таком же положении, а скорее всего, в худшем! Невестка рыдала, рыдала до полусмерти, у меня же слез не было, мне было не выплакаться, я лишь ходил кругами по комнате и время от времени холодно усмехался.

Все мои прежние усилия пропали даром. Сейчас мне нужно было приложить все свои способности, чтобы достать малышу немного рисовой каши. Я сторожил пустые дома, помогал продавать овощи, месил бетонный раствор, таскал мебель при переезде… Кроме того, чтобы тягать коляску, я все переделал. Что бы ни делал, я отдавал все силы и был предельно осторожен. Мне было за пятьдесят, а сил я вкладывал, как двадцатилетний парень, в животе при этом была только жидкая рисовая каша и пампушки, на теле даже зимой не было теплой куртки. Я не прошу никого о бесплатной помощи, зарабатываю на пропитание своим трудом и умением; прожив жизнь гордо, я и перед смертью не хочу смириться. Мне часто приходится голодать, часто нет угля, чтобы развести огонь, часто не могу найти и щепотки табака, но я ни на что не жалуюсь. Я ведь трудился для общества, никого не обижал, душе моей не стыдно, к чему слова? Я жду, как погибну от голода, после смерти наверняка не найдется гроба, невестка и внук умрут за мной, пусть будет так! Никто не заставлял меня идти в полицейские! В глазах у меня часто темнеет, как будто я уже узрел смерть, увы! Я по-прежнему смеюсь, смеюсь над тем, каким умным и ловким был всю жизнь, смеюсь над этим несправедливым миром, надеюсь, что, когда стихнет мой смех, мир станет другим!