Если нечего записать,

то запиши хотя бы по

совету Гоголя, что сегодня

ничего не пишетcя ^[1].

Отнюдь не являясь исследователем жизни и творчества писателя А. М. Кондратова, я по двум причинам решился предложить вниманию участников конференции нижеследующее сообщение. Во-первых, мне довелось чуть более десяти лет тому назад разобрать и описать поступивший тогда на хранение в Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ) архив Кондратова итоговым объемом около тысячи трехсот единиц хранения и, таким образом, углубленно с ним ознакомиться. Во-вторых, невозможно не замечать, что некоторые не опубликованные до сих пор материалы, с одной стороны, и то, что публикуется о Кондратове – с другой, вступает в существенную контроверзу, достойную, на мой взгляд, рефлексии хотя бы в рамках короткого выступления в профессиональной среде.

Поскольку мы участвует в конференции, посвященной юбилею футуризма в России, позвольте начать с небольшого экскурса в судьбу юбиляра. Для нашей темы уместно сказать о том, что линейное развитие эстетически (и идейно) разнообразных литературных течений и групп, оборвавшееся по известным причинам фактически уже в 1929–1930 годах, сопровождалось одним существенным нюансом. По остроумному замечанию поэта и филолога Л. В. Лосева, советская пропаганда, внедряя формулировку И. В. Сталина 1935 года о В. В. Маяковском: «…был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи», допустила лазейку для непрекращавшегося все последующее время проникновения в культуру (даже через школьные учебники) футуризма ^[2].

Помимо других причин, но и в целях профилактики такого проникновения идеологическая борьба с декадентством (а футуризм в широком пропагандистском словоупотреблении причислялся к одному из декадентских литературных явлений) не ослабевала ни в одно из последующих десятилетий.

В известном докладе 1946 года А. А. Жданов, чуть переиначив, счел необходимым повторить слова М. Горького на Первом съезде советских писателей 17 августа 1934 года о том, что десятилетие 1907–1917 годов заслуживает имени самого позорного и бесстыдного десятилетия в истории русской интеллигенции, когда на свет выплыли символисты, имажинисты, декаденты всех мастей ^[3]. В 1949 году на партсобраниях в Ленинградском отделении Союза советских писателей (протоколы их хранятся в Центральном государственном архиве историко-партийных документов) «громили» за декадентщину поэтов А. И. Гитовича, В. А. Лифшица, В. С. Шефнера ^[4]. В вышедшем в 1949 году романе Ю. П. Германа «Подполковник медицинской службы» партийные товарищи декадентством назвали даже упоминание у больных персонажей физиологических проявлений – изжоги и рвоты ^[5].

В 1951 году, разъясняя значение тогдашней антимарровской работы Сталина «Марксизм и вопросы языкознания», один из толмачей писал: «Марр освобождает мышление от его „природной материи“ и тем самым проповедует идеализм. Декаденты Хлебников, Андрей Белый и им подобные исходили, как и Марр, из идеалистических основ. Если Марр отрывал мышление от языка, то они отрывали язык от мышления» ^[6].

Между тем в середине и второй половине 1950-х годов, при неослабевавшем идеологическом контроле и сопротивлении ортодоксов происходили известные изменения в культурной жизни страны.

Так, в апреле – июне 1956 года по приглашению Союза писателей в Москву после долгого отсутствия приехал из Америки Д. Д. Бурлюк. Одним из недовольных этим оказался официозный скульптор Е. В. Вучетич, который жаловался К. Е. Ворошилову: «Кому-то, вероятно, очень понадобилось, чтобы Давидка Бурлюк приехал в Советский Союз именно теперь, когда эстетско-формалистические тенденции снова вспыхнули в нашем искусстве» ^[7]. Другой ортодокс, критик А. Л. Дымшиц, на закрытом партсобрании ленинградских писателей 4 января 1957 года негодовал по поводу декабрьской 1956 года выставки П. Пикассо: «<…> мы ослабили борьбу с декадентством. Мы допустили к демонстрированию некоторые западные кинофильмы, но мы ослабили разъяснение, что приемлемо, а что чуждо. То же самое произошло и с выставкой Пикассо» ^[8].

Главное беспокойство властей вызывала молодежь. Поэт В. Б. Азаров сетовал: «<…> есть люди заблуждающиеся, сбитые с толку неряшливыми и непродуманными выступлениями литераторов старших поколений или просто из-за неграмотности, которые говорят, что не нужно Маяковского, а давайте Хлебникова, эти люди „изобретают велосипед“, их интересует Заболоцкий раннего периода. Когда их спрашивают – почему? Они говорят, что это интереснее. И получаются вообще очень большие искривления» ^[9]. В декабре 1956 года был проведен специальный пленум Ленинградского горкома КПСС на тему: «О воспитательной работе среди молодежи». На нем начальник Управления КГБ по Ленинграду и области Н. Р. Миронов рассказал: «Существующее в Ленинградском университете литературное объединение в течение очень долгого времени – в течение нескольких лет – использовалось некоторыми лицами для протаскивания буржуазной идеологии и разложения отдельной части молодежи. <…> Они на своих собраниях игнорировали русскую литературу, опошляли социалистический реализм. Подражая футуристам, они в аудиториях сидели в пальто и головных уборах, курили, клали ноги на стол…» ^[10] Начальник КГБ Миронов не слишком заботился о точном соответствии своих слов реальности, которую он описывал, но этого от него и не требовалось: важно было посвятить присутствующих в тревожную атмосферу идеологической диверсии, которую в форме футуристического поведения осуществляет университетская молодежь. Огорчительнее, что точности, необходимой для описания этого возобновившегося после большого периода советской истории авангардного, идущего действительно от футуристов поведения, недостает в появившихся в последние десятилетия текстах авторитетных авторов ^[11], а за ними недостоверную информацию повторяют многочисленные интернет-сочинители. На самом деле вот из-за чего, в частности, всполошились власти предержащие, а за ними – по сигналу – писатели и прочие «бойцы идеологического фронта».

1 декабря 1952 года три второкурсника отделения журналистики филологического факультета Ленинградского университета – М. М. Красильников, Ю. М. Михайлов и Э. М. Кондратов – обрядились перед первой в этот день лекцией по русскому языку кто во что горазд («а-ля рюсс»), а в перерыве достали плошку, налили в нее принесенный квас, покрошили туда хлеб и лук и, распевая «Лучинушку» (мелодию которой подыграла им на стоявшем тут же рояле одна из студенток), стали угощать этой тюрей своих однокурсников ^[12].

Для присутствовавших студентов эта выходка трех друзей не была совершенной неожиданностью: уже к концу самого первого семестра (то есть зимой 1951/52 года) их прозвали неофутуристами: за демонстративное увлечение поэзией начала ХХ века, в частности Хлебниковым; за скептическое отношение к «стишкам» Пушкина; за разнообразные эпатирующие выходки, которыми, как они считали, подражали соответствующему поведению футуристов (одна из таких выходок: на первом же комсомольском собрании, когда первокурсники еще не знали хорошо друг друга по фамилиям, друзья выдвинули в комсомольский комитет курса студентов Кшёнека и Ольгу Розанову).

После описанного «перформанса» лекция по завершении перерыва не была продолжена, а в аудиторию второкурсников явился секретарь парткома факультета и произнес среди прочего следующее: «В этот траурный для страны и нашего города день <1 декабря – дата убийства в 1934 году Кирова; но тут еще была и аллюзия на недавно прошедшую кампанию по борьбе с космополитизмом. – В. С. > так называемые неофутуристы допустили беспрецедентную выходку. Вы филологи, вы знаете, что итальянский футурист Маринетти активно поддерживал фашистов, которые… которые убили Сергея Мироновича Кирова! Сегодняшняя акция трех отщепенцев есть не что иное, как антисоветская демонстрация». Двое из этой троицы были исключены из университета, но через год восстановлены. Э. Кондратов (старший брат А. Кондратова, о котором пойдет речь далее) исключен не был и благополучно окончил университет, став впоследствии известным журналистом, статьи которого на острые социальные темы в газете «Известия» в 1960–1970-е годы справедливо получали, как говорится, широкий общественный резонанс.

Еще при жизни А. Кондратова, а после смерти в особенности, уcилиями его друзей и полузнакомых стал складываться миф о нем, основанный на вымышленных воспоминателями (и самим Кондратовым) событиях и фактах, размножившихся благодаря интернету до такой степени, что даже указание на место его рождения разнится от источника к источнику: в одних Смоленск, в других – Куйбышев (ныне Самара), в третьих – Белгород, а датой смерти указывается то 1, то 15, то 16 апреля 1993 года (правильно: 15 апреля). Точно так же мы можем узнать, например, что сын репрессированного офицера Советской армии, героически погибшего на фронте, А. Кондратов, окончив 9 классов, из казачьей станицы, где он якобы жил, приехал в Ленинград и отправился прямо на исландское отделение филфака университета, где знаменитому профессору М. И. Стеблину-Каменскому продемонстрировал свое блестящее знание языка; но его в университет не приняли, посоветовав сначала окончить школу. Якобы в 1953 году мать привезла Сашу в Ленинград, где он окончил школу милиции; после нее поступил в Институт физической культуры имени Лесгафта, затем, по окончании института, поступил в университет, где получил еще дипломы филолога и математика… ^[13]

О том же, что было на самом деле, не трудно судить, обратившись к воспоминаниям матери братьев Кондратовых, написанных ею по просьбе сыновей в 1975 году ^[14], а также к значительному числу личных документов А. Кондратова, сохранившихся в его архивном фонде ^[15].

Александр родился 3 октября 1937 года в Смоленске. Родители назвали его так в честь Пушкина, 100-летняя годовщина смерти которого пышно отмечалась в том году. Отец Михаил Авдеевич был успешным армейским офицером и репрессиям не подвергался; в 1943 году – подполковник, начальник оперативного отдела и начальник штаба дивизии. Тут с ним случилась такая неприятность: он обзавелся, как тогда называли, «фронтовой женой» (распространенное явление среди тогдашних советских офицеров), а она ему изменила. В сердцах, напившись, он расстрелял через дверь свою любовницу, которая не пускала его к себе. В наказание Михаил Авдеевич был отправлен в штрафной батальон (может быть, отсюда легенда о том, что отец Кондратова был репрессирован? Но мы привыкли вкладывать в это понятие совсем другое значение). Как известно, штрафников посылали в бой в самых безнадежных ситуациях. В подобном бою, посланный в числе прочих, так сказать, «на убой», 23 декабря 1943 года погиб отец А. Кондратова.

Сын окончил в 1955 году в Воронеже среднюю школу и поехал продолжать обучение в Ленинграде. Здесь он попытался поступить в университет, в котором еще год оставалось учиться старшему брату Эдуарду, но не добрал одного балла. Тогда одна из землячек матери помогла устроить его (знаменитый советский «блат») в ленинградскую областную среднюю специальную школу милиции.

Тут самое время вернуться к выступлению поэта Азарова на закрытом партсобрании в Союзе писателей 4 января 1957 года. Он говорил о заблуждающихся, сбитых с толку молодых людях, которые ставят В. В. Хлебникова выше Маяковского, и тому подобное. В качестве примера одного из таких «сбитых с толку» он привел следующий: «Ко мне однажды пришел один молодой человек <речь идет, как мы понимаем, о 1956 годе. – В. С.>, ему 19 лет, в руках у него была тетрадь стихов. Стихи, надо сказать, какие-то странные. Я спросил: „Кто вы такой?“ Он ответил, что кончил десятилетку, а потом в поисках романтики пошел в спецшколу уголовного розыска. Там он столкнулся с изнанкой жизни, с людьми, с которыми борется правосудие, и у него сложилось своеобразное впечатление о жизни. Отсюда и стихи с неправильным креном» ^[16]. Присоединимся к мнению М. Н. Золотоносова, что Азаров, не называя фамилии, говорит здесь именно об А. Кондратове, которому действительно в 1956 году было 19 лет, он учился в это время в школе милиции и действительно писал стихи (начал писать их и прозу еще с 1950 года). Зная, как и далее он напористо, не считаясь ни с какими авторитетами (или, напротив, учитывая это обстоятельство?), штурмовал их своими творениями, не приходится удивляться, что юный поэт по прошествии года жизни в Ленинграде отправился показывать свои стихи в Союз писателей.

В школе милиции Кондратову предстояло учиться 3 года, по 1958 год включительно. Но за год до этого, в июле 1957-го, он арестовывается (за неизвестное нам преступление) на 20 суток, которые отбывает на гауптвахте Управления милиции Ленинграда. Думаю, это объясняет, каким образом новый (1957) учебный год Кондратов начинает уже в Институте физкультуры имени Лесгафта – его, вероятно, просто отчислили из школы милиции.

Но и в новом институте он проучился лишь два года. Тут причина была иная: травма коленного сустава (так писал в автобиографиях Кондратов), не позволявшая ему полноценно выполнять программу обучения. В 1959 году Кондратов переводится на заочное отделение и, поскольку до сих пор жил в Ленинграде в общежитиях, а постоянной прописки не имел, уезжает в Белгород к родственникам со стороны отца, где два года преподает в Белгородской областной спортшколе, а потом перебирается в Куйбышев, где работал в это время (и почти всю оставшуюся жизнь) брат Эдуард. В 1968 году он женится на ленинградке и таким образом получает ленинградскую прописку и возможность здесь работать. С тех пор и до самой кончины в 1993 году Кондратов – ленинградец, одна из ярких фигур как официальной печати, так и ленинградской литературы андеграунда.

Чем же он заслужил такую репутацию?

Скажем сначала об официальной стороне его творческой деятельности.

Уже в 1961 году у двадцатичетырехлетнего Кондратова выходит первая книга. Всего же за последующие 32 года его жизни их будет 40, а еще – более 150 статей. Это научно-популярные работы в следующих областях знания: история Древнего мира, география, геология, кибернетика, подводная археология, океанография, наука и религия, история древнего искусства, математическая лингвистика, палеолингвистика, спорт, семья и брак.

Со свойственной его характеру напористостью и здоровой самоуверенностью он в 1960 году обращается к выдающемуся математику – академику А. Н. Колмогорову. Ученый только что организовал лабораторию вероятностных и статистических методов, которая в том числе призвана была заниматься статистическим анализом стихотворных текстов. Кондратов предлагает свое сотрудничество (на расстоянии), занимается математическим анализом стиха Маяковского и публикует статью на эту тему. Одновременно и следом за тем он пишет статьи и книги о вероятном месте исчезновения Атлантиды; что символизируют памятники искусства острова Пасхи; как правильно заниматься физкультурой и спортом, чтоб укреплять здоровье; версиях исчезновения динозавров; что такое кибернетика; как правильно мужчине и женщине строить отношения в браке и о психологической и гигиенической сторонах брака; какими были исчезнувшие языки древних народов Африки… Как говорится: и т. д. и т. п.

В воспоминаниях о Кондратове его сравнивают с великими эрудитами прошлого (имена их не решусь повторить). Эти сравнения – на самом деле плод эмоционального дружеского увлечения. Разброс тем и областей интересов Кондратова действительно производит ошеломляющее впечатление. Но он сам называл себя всего лишь популяризатором. И таковым в действительности был. Если же не увлекаться и не предполагать в нем эрудированного исследователя тем, на которые он писал всю массу своих книг и статей, надо признать, что он был талантливейшим и незаурядным по своей работоспособности начетчиком ^[17].

Теперь о другом – андеграундном – творчестве Кондратова. Впрочем, он поначалу надеялся, что Союз писателей по достоинству оценит его литературное творчество: напомню о тетрадке стихов, с которой девятнадцатилетний юноша в 1956 году явился к ответственному тогда в Союзе писателей за работу с молодыми авторами поэту Азарову.

Писать стихи и прозу Кондратов начал с 1950 года. Ничего удивительного: кто ж в 13 лет не писал стихов или не сочинял романов, а потом на всю оставшуюся жизнь не забывал об этом подростковом баловстве? Но у Кондратова было не так. С этих пор он завел тетрадь, в которой погодно учитывал свои новые литературные труды. В 1950–1951 годах – 9 произведений, в 1952 – 11, в 1953 – 5 и так далее, с каждым годом все больше и больше стихов, прозы, драматических сценок, переводов…

Теперь уже не узнать, почему именно поэзия футуристов оказалась образцовой для поэтического творчества подростка и юноши Кондратова (влияние старшего брата или какие-то иные источники) и почему Хлебников стал его кумиром? Очевидно лишь, что эта традиция и, шире, традиция словесной игры чем далее, тем более укоренялась в его стихах.

Один из своих больших поэтических циклов он так и назвал «Школа игры на стихе» (Кондратов называл его сокращенно «ШИС»). Вот одно из множества подобных стихотворений «Тремоло»:

На протяжении двадцати пяти лет (1952–1977) Кондратов пополнял сборник своих стихотворений «Велимир» – многочисленных произведений, прославлявших его образцового поэта. Приведу одно из таких стихотворений – «Видич»:

Или вот еще – «Азовое»:

Кондратов наследовал футуристам и в дискредитирующем поэта отношении к А. С. Пушкину (впрочем, и ко всей предшествовавшей русской классической литературе: Н. А. Некрасову, Л. Н. Толстому и т. п.). Вот, например, одно из стихотворений из огромного цикла ПРУЛИ (расшифровывается как «Памятники русской литературы») – «Пушкину на ушко»:

Поэтическое творчество Кондратова (а он написал несколько тысяч стихотворений) сопоставимо, на мой взгляд, с написанными им научно-популярными работами. Не только по относительному объему того и другого. Как в научно-популярном творчестве он был не оригинальным, но чрезвычайно плодовитым транслятором идей и открытий настоящих ученых, так в поэтическом творчестве Кондратов явился в большинстве своих творений талантливым и остроумным эпигоном футуристической стихотворной традиции.

Кондратов писал еще и прозу. И в этом роде литературного творчества он по-настоящему оригинален: в 1950–1960-е годы в том, как и что он писал, ему некому было подражать, некого перепевать или имитировать. Кондратов написал несколько больших циклов рассказов, объединенных детективными сюжетами (их он подхватил, по-видимому, учась в милицейской школе), несколько повестей и романов. Интерес этой прозы не только в авантюрных сюжетах (самих по себе увлекательных). В эти годы Кондратов писал новую русскую прозу, в которой действие происходит в страшном, жестоком, безнадежном мире; это была проза антигуманистического бунта, бунта против дискредитировавшего себя гуманистического пафоса прежней русской литературы. Приведу большую цитату из повести «И т. д. Психиатрический детектив»:

– Если б я мог!.. Если б я мог!

Бенедиктов задыхался. Обессиленный, жалкий, сдавленный, тихий:

– Если бы я мог!.. Но нет, не могу… Кормящие матери и жирные младенцы. Дядя Клава ушло в кино… Ййй-мм-дда!.. О, если б я мог! Если б я мог… Уберите режущие предметы: я хочу, я могу, я имею право!.. Тут мало выстрела, мало бритвы, мало даже самого хорошего и точного ножа…

Разрывать их, точно картонных. Пальцами за ягодицы, поддел – и – ччваррк!.. Чтобы брызнула красным соком. Расхаживать со шлангом, плевать им в рожи горящим керосином… Пускай вопят, пусть корчатся от боли, бессмысленной, воющей боли, как я сейчас… Всю жизнь, изо дня в день… Если б я мог! О, если б я МОГ! <…>

На улице был ад, торжествующий, наглый. Из трамвая, плотного, потного, липкого трамвая, кое-как выбрался. Стиснули – не пошевельнуться. Губу тихонько щекотала сопля. Она ползла, осторожная, вкрадчивая, тихая, как смерть. Она знала, сволочь, что её не убрать, навалилась, щекоча, словно живая. Если б он, Бенедиктов, МОГ! Он бы сам превратился бы в бомбу, чтобы взорвать, к чертовой гадине, весь этот смердящий трамвай, все это быдло, весь город, весь мир, весь бред, весь этот подлый ад! ^[22]

О степени искренности и личной прочувствованности Кондратовым этой незаурядной жесткой прозы можно судить по фрагменту рассказа из сборника «Делириум», где главный герой – alter ego Кондратова, наделенный его фамилией и именем:

Когда меня повесили, я долго хрипел. Они кричали: «Хватит!» Я не мог ответить им: «Не могу» – я мог.

Я мог идти по улице, видеть бритвы на губах, – я многое мог бы… Меня не пытались повесить за ноги, они нашли удобнее – шею, и долго гладили по ней, приговаривая: «Вася! Вася!»

Какой я Вася? Я совсем другой и не третий, я – Александр, Александр Михайлович Кондратов, год рождения тридцать седьмой, меня не надо вешать! Они были совсем не палачи, они смеялись. Я убеждал их: «не хочу», убеждал: «не надо, я не такой!» Они всё понимали. Главный спросил:

– Это ты Александр?

Что я мог ответить? Я – Александр. Это отмечено на ягодицах. Фиолетовый чернильный штамп. А ноги?

У тех, с погонами, также имелись ноги.

– Я не хочу, чтобы меня повесили!

ОНИ хотели.

– Идем!

Я не стал упрямиться. Они – это они. При чем здесь я?

Это их дело. Я скромный и совсем не хочу в сумасшедший дом. Они спросили:

– А куда же?

Я сказал: не знаю. Только не в тюрьму!

Главный решил:

– Тогда тебя надо повесить!

Я это знал. Ещё с самого рождения, – выход воспрещен, тубо!

Мне надели веревку на шею, я закричал. Было поздно – меня повесили, и крики и то, что плохо, – всё было хорошо.

Меня повесили основательно, до конца, – я висел точно груша, голенький, – такой, каким родился на свет.

Когда меня повесили, всё стало хорошо – даже я повеселел, – синий ^[23].

Наконец, портрет Александра Кондратова не будет, на мой взгляд, полным, если не сказать еще об одной стороне его творческой личности.

С самого начала 1950-х годов Кондратов в своем поэтическом творчестве, в сотнях стихотворений, сознательно наследовал творчеству футуристов и, шире, авангарду первых десятилетий XX века. Вот что он писал в одной из статей, посвященных выставке французских художников, проходившей в Москве летом 1961 года:

Модернизм – враждебное, отрицающее реализм направление в искусстве, возникло в конце прошлого века как выражение упаднических вкусов империалистической буржуазии. <…> Русский абстракционизм уже в начале двадцатых годов фактически прекратил свое существование, поскольку был отвергнут революционным народом, лишен питательной среды. <…> искусство лишь тогда остается искусством, когда оно служит не своекорыстным целям, не индивидуальному «самовыражению», а обществу, жизни, людям. <…> Почти с любой страницы писаний Селина встает отвратительный образ «человека отрицания», до глубины души ненавидящего жизнь и людей, прожженного и угрюмого циника. <…> «звукошумы» итальянских футуристов ничуть не лучше и не хуже «эмансипированного шума» конкретной музыки; словесная заумь русского поэта-формалиста Крученых ничуть не уступает зауми новейшей поэтической школы модернистов – так называемому «леттризму». Пятьдесят лет движения в никуда! ^[24]

А вот фрагмент еще одного опуса Кондратова на ту же тему:

<…> современные абстракционисты, отвергая изобразительность, т. е. смысл, пришли к полному уничтожению «избыточности», т. е. признали законность любого сочетания кодовых знаков и линий. <…> То же самое явление происходит и в других видах модернистского искусства. В поэзии утверждается любое бессмысленное сочетание слов, а в cамоновейшей поэтической школе французских «леттристов» допустимо любое сочетание букв (что, впрочем, давным-давно было открыто русскими футуристами с их заумной поэзией, допускавшей создание любых слов). В музыке отказ от мелодии и тональности повлек к тому, что любое сочетание звуков, а в «конкретной музыке» – и шумов получили права гражданства в эстетике модернизма. Даже не вскрывая социальных причин этого «снятия ограничений», можно показать бесперспективность такого пути – он приводит к смерти искусства ^[25].

Перед нами классический набор пропагандистских штампов советского партийного искусствоведения, категорически противоречивших творческой практике Кондратова. Такому двойничеству – не оправданием, но хотя бы объяснением – было бы положение человека, вынужденного в силу своих служебных обязанностей писать подобные искусствоведческие статьи. Нашего автора никто к тому не побуждал.

Что же оказывалось импульсом к писанию Кондратовым подобных текстов? Назову только один из нескольких: тот же, что побуждал его написать за тридцать один год жизни сорок научно-популярных книжек, полторы сотни статей в этом роде, более тысячи стихотворений, рассказы, повести, романы… Это страсть к самому процессу писания. В небольшой и очень характерной по стилю прозаической миниатюре Кондратов отрефлексировал эту страсть и невозможность ее преодоления:

Я никак не мог себе позволить – писать то, что придет в голову, читать и писать… спонтанно… Что?

Писать. Спонтанно нельзя писать о спонтанности, – можно. Самое лучшее – было бы не писать, но это никак не удавалось сделать, поскольку я все-таки писал. Не вышло, – писать так, чтоб совсем не писать.

Я писал о не написании, – словá, – и они опять становились несловами, и снова я писал, и писал, с самого начала. Я никак не мог себе позволить писать то, что придет в голову, сесть и писать. Что? Спонтанно. Спонтанно нельзя писать о спонтанности, можно. Самое лучшее было бы не писать, но это никак не удавалось сделать, поскольку я все-таки писал – не вышло – писать так, что совсем не писать (в прошлый раз я выделил «не» курсивом).

Я писал о неписании. Я никак себе не мог позволить – писать то, что придет в голову, сесть и писать, – спонтанно.

Что? Не писать. Писать ^[26].

^[1] Хармс Д. Полн. собр. соч. <В 5 т. 6 кн.>. СПб., 1997–2001. Т. 2. С. 328. Хармс перефразировал слова Н. В. Гоголя в пересказе В. А. Сологуба: «<Гоголь> постоянно мне говорил: „Пишите, – поставьте себе за правило хоть два часа в день сидеть за письменным столом и принуждайте себя писать“. – „Да что ж делать, – возражал я, – если не пишется!“ – „Ничего… возьмите перо и пишите: Сегодня мне что-то не пишется, сегодня мне что-то не пишется, сегодня мне что-то не пишется, и так далее, наконец надоест и напишется“» (Сологуб В. Воспоминания. М., 1866. C. 66). Сохранился экземпляр этого издания с владельческой надписью жены Хармса М. В. Малич и печаткой (род экслибриса) Хармса на самодельной бумажной обложке, а также многочисленными отчеркиваниями на полях и подчеркиваниями в тексте рукой Хармса (ОР РНБ. Ф. 1232. Оп. II. Ед. хр. 787).

^[2] Лосев Л. В. Меандр: мемуарная проза. М., 2010. С. 279.

^[3] Жданов А. А. Доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград»: Сокращенная и обобщенная стенограмма докладов т. Жданова на собрании партийного актива и на собрании писателей в Ленинграде. <Л.>, 1946. С. 12.

^[4] Золотоносов М. Н. Гадюшник: Ленинградская писательская организация: избранные стенограммы с комментариями. М., 2013. С. 150.

^[5] Там же. С. 145.

^[6] Тарасенков Ан. За богатство и чистоту русского языка // Новый мир. 1951. № 2. С. 208.

^[7] Цит. по: Золотоносов М. Н. Гадюшник… С. 416.

^[8] Там же. С. 293.

^[9] Там же. С. 261. Кого тут персонально имел в виду Азаров, я скажу далее.

^[10] Золотоносов М. Н. Гадюшник… С. 378.

^[11] См., например: Лосев Л. В. Меандр. С. 280; Уфлянд В. Александр Кондратов, классический авангардист // Кондратов А. Стихи тех лет: Книга первая. СПб., 2001. С. 69.

^[12] Здесь и далее пересказываю и отчасти цитирую опубликованную в интернете книгу воспоминаний Э. Кондратова «Университетская набережная» (https://www.rulit.me/data/programs/resources/pdf/Eduard_Mihaylovich_Kondratov_Universitetskaya_naberezhnaya_RuLit_Me_500477.pdf), в которой он в том числе критически оценивает версию описываемых им событий, представленную в работах его предшественников.

^[13] Все эти и иные мифические сведения см., напр.: Золотоносов М. Александр Кондратов: Дебош средствами антиписьма // Дело. 2006. 28 августа; Лосев Л. В. Меандр. С. 284, 293–294; Огрызко В. Кондратов Александр Михайлович // Из поколения шестидесятников: Материалы к словарю русских писателей XX века. М., 2004. С. 127; Самиздат Ленинграда. 1950-е–1980-е: Литературная энциклопедия. М., 2003. С. 219–221; Уфлянд В. Александр Кондратов, классический авангардист. С. 64–72; Филиппов Г. В. Кондратов Александр Михайлович // Русская литература ХХ века. Прозаики, поэты, драматурги: Биобиблиографический словарь: В 3 т. <М.>, 2005. Т. 2. С. 242–243.

^[14] Кондратова Т. Д. <Воспоминания> // ОР РНБ. Ф. 1438. Ед. хр. 1083.

^[15] На этих источниках, к которым, впрочем, тоже необходимо отнестись с осторожностью – особенно к автобиографиям Кондратова, – основано дальнейшее краткое изложение некоторых фактических сведений.

^[16] Золотоносов М. Н. Гадюшник… С. 261.

^[17] Необходимо оговориться, что это слово здесь употреблено не в уничижительном смысле, как чаще принято в новейшее время, а в его исконном обозначении человека, любящего многообразные знания и достигшего своих успехов самообразованием и начитанностью.

^[18] ОР РНБ. Ф. 1438. Ед. хр. 127. Л. 71.

^[19] ОР РНБ. Ф. 1438. Ед. хр. 61. Л. 4.

^[20] Там же. Л. 16.

^[21] ОР РНБ. Ф. 1438. Ед. хр. 107. Л. 47.

^[22] ОР РНБ. Ф. 1438. Ед. хр. 141. Л. 1 г.

^[23] ОР РНБ. Ф. 1438. Ед. хр. 146. Л. 4.

^[24] Кондратов А. От нуля к нулю // Художник. 1961. № 12. C. 23–25.

^[25] Кондратов А. Кибернетика и абстракционизм // Искусство. 1963. № 1. С. 43–44.

^[26] ОР РНБ. Ф. 1438. Ед. хр. 146. Л. 14.