Нынешний читатель Л. С. Липавского (1904–1941), выхватив взглядом из перечня его сочинений наименование: «Исследование ужаса», взглянув на дату написания: 1930-е, да бегло пробежавшись по тексту и углядев суждения о том, что ужас вызывает у человека все, связанное с потерей им индивидуальности (личности), – охотно экстраполирует эти детали на общеизвестные советские реалии и оценит философа как одного из проницательных оппозиционных мыслителей того времени.
Между тем непредубежденное прочтение всего сохранившегося литературного наследия писателя неизбежно выявит мизерность сопряжения его суждений с повседневной социальной реальностью, и что в тех случаях, когда он употребляет понятие «современность», имеется в виду совершенно иное пространство, нежели то, которое составляла непосредственно сопутствовавшая Липавскому повседневная советская жизнь. Свой путь в это пространство он обозначил как выход за пределы «обычного здравого смысла» [1].
Философствование свойственно было Липавскому с отрочества. Уже в отзыве Л. В. Георга, преподавателя русского языка Петроградской гимназии В. К. Иванова, учрежденной Л. Д. Лентовской, за 1917/18 учебный год отмечалось: «Липавский. Мальчик-философ. Умница. Громадная духовная взрослость при маленьком теле и малых летах вызыв<ает> его большую нервность. Лучший ученик гимназии» [2]. В первом полугодии следующего учебного года тот же Георг писал: «Липавский. Чрезвыч<айно> интеллигентный мальчик. В этом году стал еще привлекательнее, чем в прошлом, – стал душевно-теплее, нежнее и поэтичнее – это буквально – он одарен к поэзии. Ярко выраженный гуманитарный тип. Товарищами любим и уважаем. Большая внутренняя работа приводит его за последнее время к пессимизму (теоретически), но уверенность его в собств<енных> творч<еских> силах, спокойная и добродушная, уводит его к артистизму, который поможет ему пережить кризис. От эрудиции не по летам он уже устает, у него теперь просыпается интерес к самой жизни» [3]. По окончании учебы в 1921 году [4] появилась первая литературная публикация Липавского: «Диалогическая поэма» [5] – своеобразная рецепция платоновских представлений о душе, написанная в диалогической форме, которая, как легко увидеть, стала излюбленным творческим жанром Липавского (и его друзей). В следующем году были напечатаны еще два его стихотворения [6]. По воспоминаниям Я. Друскина, в 1923 году Липавский «перестал писать стихи» [7].
Он учился на философском отделении факультета общественных наук Петроградского университета, параллельно посещая лекции по санскриту в Институте живых восточных языков. По-видимому, в 1923 году, уклонившись от предложения осудить высланного из России в ноябре 1922 года своего учителя, философа Н. О. Лосского, Липавский был вынужден оставить университет. Он работал преподавателем обществоведения в ленинградских школах, воспитателем в школе для трудновоспитуемых детей, четыре года – редактором Ленинградского отделения Госиздата, откуда был уволен, как можно предположить, в 1932 году, после того как И. Л. Андроников на следствии по делу Хармса, Введенского и других дал показания о тесной дружбе Липавского с подследственными [8]. С 1926 года под псевдонимом Л. Савельев появляются его книги на историко-революционную тематику для детей (об Октябрьской революции), о происхождении жизни на земле («Следы на камне». Л., 1936). Он начинал писать для детей книгу по физиологии, но эта работа была прервана Великой Отечественной войной, когда он был зачислен в части ПВО Балтийского флота. В ноябре 1941 года под Петергофом Липавский погиб [9].
По-видимому, после увольнения со службы в издательстве Липавский стал систематически заниматься теми исследованиями, которые в разной форме воплотились в его философских и языковедческих текстах. Одной из ипостасей такой работы явились «Разговоры» – в излюбленной им диалогической форме на протяжении лета 1933 – осени 1934 года он вовлекал своих друзей в обсуждение того множества вопросов, которые, как очевидно, занимали не только его одного [10], в результате чего многие темы и сюжеты этих бесед не только впрямую (как в произведениях Друскина), но и опосредованно отразились в сочинениях его собеседников [11].
Липавский был страстным классификатором. Поле для такой классификаторской деятельности в его представлении было абсолютно безграничным и сама эта безграничность точно так же подлежала интерпретации и классификации: он намеревался «объяснить видимую картину мира» (115) и исследовать (назвать) «мир, которому нет названия» (18). О масштабе поставленной себе Липавским задачи свидетельствует текст, не имеющий у него заглавия: <«Определенное (качество, характер изменения, постоянство или изменяемость…»> – своеобразный компендиум всех тем, о которых он собирался писать, конспект будущего собрания сочинений.
В мире живого, относящегося к человеческому существованию, он исследовал:
типы любви («О телесном сочетании») и даже предложил несколько возможных схем измерения разных степеней этого чувства (158–160);
вариации и формы ужаса (страха) («Исследование ужаса») и причины, вызывающие его (20–40) [12];
классифицировал состояния (377–378, 399) и намеревался осуществить классификацию чувств (398) и построить «дерево» настроений (391).
В мире живой природы, которому он дал наименование «соседнего», сосуществующего наряду с миром людей, но по своим, пока неведомым, законам, он хотел изучить:
«как чувствует мир дерево, коралл, медуза, рыба, червь, младенец во чреве матери, составить для каждого из них язык» (401) и утверждал присутствие «сладострастия» у идущей на нерест рыбы (169).
В непредметном (тоже «соседнем») мире он предполагал также наличие особых способов и свойств самостоятельного существования; его, например, интересовало: «…вот душа круга встречается с душой треугольника, у них завязывается разговор. О чем они могут говорить, что они могут сообщить друг другу?» (19)
Точно так же и языковые процессы в своей «Теории слов» он исследовал, исходя из презумпции наличия самостоятельной жизни слов, интерпретируя их, эти процессы, в универсальных категориях «существования»: «сто родоначальников дали жизнь бесчисленному ныне населению языка» (214); для образования некоторых слов «языку приходится прибегать к обходным путям, так сказать, к хитрости» (253); возникновение пола (рода) у слов Липавский описывает буквально по платоновскому «Пиру»: первоначально отсутствовало такое разделение, затем выделились активный (мужской) и пассивный (женский) типы, но сохранился и исходный – средний – род (231) [13].
Именно в связи с «Теорией слов» Липавский дал трактовку своего «метода», которая может служить универсальной характеристикой всех его сочинений: «Я не рассчитываю, что моя теория может быть признана. Она противоречит не каким-либо законам, а, что хуже, самому стилю современной науки, негласным правилам, управляющим ее нынешним ходом» (324). И далее: «Я не верю, что для того, чтобы понять мир, нужно читать философские книги или заниматься в физической лаборатории. Мир, очевидно, устроен так, что его суть сквозит в любом его кусочке» (326) [14]. И наконец, еще одно принципиальное положение: «…не надо гоняться за доказательствами. Это только иллюзия, достоверность от них не увеличивается. В самом деле, что такое доказательство? „То, что я говорю, вполне соответствует тому, что вы признали за правильное прежде“. Но это прежде признанное совсем недостоверно и новое может ему противоречить. Лучше сказать: „Я вникнул и увидел, что это так; вникните и вы“» (369).
С точки зрения даже не строго научной, но житейского «здравого смысла» (см. выше) легче всего поддаются ревизии положения, сформулированные и схематически изображенные Липавским в работе «О телесном сочетании» (148–188): почему в браке больше уважения, чем у любовников; почему раньше (когда?) в мужской дружбе была нежность, а теперь ее нет; почему в любви к отцу меньше нежности, чем в любви к матери?.. Так же податливы критике общепринятой логикой положения Липавского о селективности любви: «Ее требования таковы: получить себе как любовницу или жену здоровую особь – с плотными и не слишком тощими ногами и грудями, с более или менее правильным изгибом тела и целыми передними зубами. Хочется еще, чтобы от нее не шел гнилой запах. Этого достаточно, чтобы возникло желание телесного сочетания» (182).
За вненаучностью сочинений Липавского безусловно ощущается познание разнообразных философских и естественно-научных концепций [15]. Прежде всего и более всего, это теория относительности А. Эйнштейна. Можно сказать, что, как ни парадоксально это звучит, все сочинения Липавского представляют собой возведенную им в абсолют тотальную реализацию теории относительности [16]: в его представлении, в мире нет ничего абсолютного, есть только отношения (разность) вещей, предметов, явлений, качеств, и только из соотношения все они – вещи, предметы, явления, качества – приобретают свою существенность. Формула теории относительности Липавского: «Существовать – это значит просто отличаться» (373; см. также 110).
Помимо прямых указаний на знакомство с сочинениями З. Фрейда (С. 367) [17], над многими текстами Липавского витает его тень [18]: интерпретация снов, констатация страха, вызываемого женскими ногами и вообще самостоятельным существованием отдельных членов живого существа – все это параллель фрейдовским психоаналитическим интерпретациям. Но Липавский низводит их едва ли не до уничтожения – не принцип наслаждения и утверждения своего «Я», по Липавскому, в основе полового влечения: «Половое влечение – это стремление к деиндивидуализации, стремление избавиться от аберрации индивидуальности. Поэтому: <…> 3) половое чувство – это просто чувство; 4) половые органы – это просто органы (неспециализировавшиеся; поэтому низшие, в особенности морские животные, чем-то неприличны)» (103–104).
Микроанализ произведений Липавского даст возможность соположить его теории с трудами, например, А. Бергсона, О. Шпенглера, М. Хайдеггера [19], гипотезами о возникновении мира и зарождении жизни [20] в трудах Л. Пастера, К. С. Мережковского, А. И. Опарина. Но всякий раз это соположение будет указывать (употребим понятие Липавского) на разность, отличие и, значит, самостоятельность существования его постулатов.
В «Разговорах» Липавского есть один фрагмент, в котором мне хочется видеть ключ не только ко всем его умозрительным построениям, но и к самому мироощущению. Это рассуждения о шахматной доске: «…она представляет особый замкнутый мир, вариантный нашему миру. Так же есть в ней время, но свое; пространство, предметы, сопротивление – все свое. Там механика, точная и не худшая, чем наша, которую изучаем на земле и на небе. И с этим особым миром можно проделать решающий опыт: дематериализовать его.
Начать с того, что видимые фигуры заменить тем, что они на самом деле есть, силовыми линиями на доске. Затем разрезать шахматную доску на поля, составить колоду, разыграть шахматную партию в карты. Затем заменить эту колоду подобранной по соответствующей системе таблицей знаков; превратить ее в одну формулу, в которой при изменении одного знака претерпевают изменения все. Обозначить конечный вид этой формулы, то, что зовется в партии матом, и вывести законы преобразования формулы из начального вида в конечный.
Так один из миров превратится в саморазворачивающийся рассказ неизвестно о чем» (412–413).
Подобно описанной операции с шахматной доской, Липавский осуществлял интеллектуальную дематериализацию (деиндивидуализацию) мира и готов был превратить ее из частной в тотальную.
Но перспектива выполнения такой задача приводила его в ужас.
Сознание того, что мир представляет собой неисчислимое множество частных миров, которые создаются ежесекундно (стоит проткнуть иглой яблоко – и это уже новый мир), и, следовательно, задача его классификации должна быть уподоблена работе вечного двигателя; неукротимая, «ужасная, плюющая на все непристойная живучесть» (186) окружающего мира; безрассудное стремление «человеческого кристалла» (То же) к индивидуализации и самосохранению («Почти все переполнены паразитами, недоразвиты, разнообразно искривлены, ободраны, подточены недоеданием или постоянным раздражением, изуродованы и отуплены, в их жилах течет отравленная кровь» – 182) [21] – все это вызывало у Липавского едва ли не вскрик негодования: «Невероятно огромное пространство мира – оскорбление» (178).
Это была его личная драма, которая осознавалась им как «Невообразимая жестокость жизни» (89) [22].
[1] Липавский Л. Исследование ужаса. Ad Marginem; М., 2005. С. 78 (далее ссылки на соответствующие страницы этого издания даются в тексте).
[2] Дмитренко А., Сажин В. Краткая история «чинарей» // «…Сборище друзей, оставленных судьбою»: Л. Липавский. А. Введенский. Я. Друскин. Д. Хармс. Н. Олейников. «Чинари» в текстах, документах и исследования: В 2 т. Б. м. 1998. Т. 1. С. 11.
[3] Там же. С. 11–12.
[4] Гимназия к тому времени стала называться Петроградской 10-й Трудовой школой имени Л. Д. Лентовской.
[5] Альманах Цеха поэтов. Кн. 2. Пг., 1921. С. 52–56. Рец.: Поэт. Поэзия изломов: (О творчестве цеховых поэтов) // Жизнь искусства. 1921. 25 октября. № 814. С. 4.
[6] Цех поэтов. Кн. 3. Пг., 1922. С. 13–15.
[7] Друскин Я. «Чинари» // Даниил Хармс глазами современников: Воспоминания. Дневники. Письма / Под ред. А. Л. Дмитренко и В. Н. Сажина. 2-е изд. СПб., 2021. С. 74.
[8] Дело № 4246-31 г. // «…Сборище друзей, оставленных судьбою». Т. 2. С. 567–568; сам Андроников после освобождения стремительно покинул Ленинград (по мнению знакомых: сбежал) и переехал в Москву.
[9] См.: Советские детские писатели: Биобиблиографический словарь. М., 1961. С. 328; Александров А. Автор первых книг об Октябре // Звезда. 1968. № 2. С. 213–216; Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. М., 1962–1978. Т. 6. С. 589.
[10] Я. С. Друскин и А. И. Введенский были его соучениками по гимназии: с первым он подружился еще в 1918–1919 годы, со вторым – в 1922 году; с Н. М. Олейниковым и Д. И. Хармсом Липавский сдружился в период работы в издательстве. Они называли себя «чинарями» (слово придумано Введенским), оно служило для обозначения их интеллектуально-философской общности. Об этом см.: Сажин В. Чинари – литературное объединение 1920–1930-х годов: (источники для изучения) // Четвертые Тыняновские чтения: Тезисы. Рига, 1988. С. 23–24; Сажин В. Н. «…Сборище друзей, оставленных судьбою» // Тыняновский сборник: Четвертые Тыняновские чтения. Рига, 1990. С. 194–201; Jaccard J.-Ph. Daniil Harms et la fin de l’avant-garde russe. Bern, Berlin… 1991. P. 131–207 (по-русски: СПб., 1995); см. также наст. изд.: «Обэриуты, чинари… Мания классификации, или Так делается наука» (с. 130–146).
[11] О таких связях см.: «…Сборище друзей, оставленных судьбою», примеч. по всему тексту книги.
[12] Об этой работе Липавского см.: Jaccard J.-Ph. Daniil Harms et la fin…; Цивьян Т. В. Леонид Липавский: «Исследование ужаса» (опыт медленного чтения) // Цивьян Т. В. Семиотические путешествия. СПб., 2001. С. 102–118.
[13] Интерпретацию этой работы см.: Цивьян Т. В. Происхождение и устройство языка по Леониду Липавскому: (Л. Липавский. «Теория слов») // Цивьян Т. В. Семиотические путешествия. С. 232–243.
[14] Этот пафос неприятия претензий современной науки на всестороннее осмысление мира был общим для Липавского и его собеседников: иронические «антинаучные» стихотворения писал Хармс, в том же ключе работал Друскин, который вместе с тем первым дал характеристику «бессмыслице» в творчестве Введенского (см.: Друскин Я. Звезда бессмыслицы // «…Сборище друзей, оставленных судьбою». Т. 1. С. 549–642.
[15] Только что приведенным, например, рассуждениям Липавского о селективности предшествует пассаж о том, что ею «пытаются даже объяснить видоизменение животных, говорят о „половом подборе“», отсылающий к дарвиновской теории.
[16] «Нелепо было бы думать, – пишет Липавский, – что принцип относительности – физический. Но только в физике он осознан до конца» (С. 114).
[17] См. также рассуждения Друскина о своем «бессознательном» и «подсознательном» (С. 330).
[18] А также Л. фон Захер-Мазоха. См. рассуждения о страхе, вызываемом женщиной, в его «Любви Платона» (М., 1887. С. 201; благодарю М. Н. Золотоносова за указание на это произведение).
[19] Т. Цивьян приводит примеры из Р. Музиля, М. Элиаде, Н. Шатле, фольклора (см.: Цивьян Т. В. Леонид Липавский: «Исследование ужаса». С. 110, 112, 113, 117).
[20] У Липавского: «мировой кисель» (С. 107).
[21] Подобно этому Липавский хвалит работу Друскина «Чем я противен» за «отвращение к индивидуальности, к ее неизбежной нечистоте» (С. 327).
[22] Нельзя не вспомнить еще раз отзыв учителя о Липавском-подростке: «Большая внутренняя работа приводит его <…> к пессимизму» (см. выше).