Пожалуй, с 1935 года жизнь Хармса раз и навсегда окрасилась по-настоящему мрачным тоном.

Возможно, такой вехой стала смерть высоко ценимого Хармсом художника Казимира Малевича, – их доброе знакомство продолжалось почти десять лет. На смерть Малевича Хармс написал одно из самых возвышенно-трагических стихотворений, которое прочитал на его панихиде и автограф которого по прочтении положил в гроб Малевича.

Потери с этих пор продолжались беспрестанно.

В 1936 году навсегда уехал в Харьков Александр Введенский – ближайший друг Хармса и более кого-либо ценимый Хармсом поэт. В том же году была арестована (и по общей тогдашней молве – расстреляна) первая жена Хармса Эстер Русакова, с которой он еще незадолго до того встречался и о несчастной судьбе которой, конечно, узнал.

В 1937 году арестован и расстрелян еще один друг Хармса – поэт Николай Олейников.

В 1938 году арестован и отправлен в лагерь другой еще недавно близкий друг Хармса – поэт Николай Заболоцкий.

В октябре 1937 года на общих и закрытых партийных собраниях в Детгизе (единственном издательстве, где уже десять лет публиковались детские книжки Хармса и его произведения в журналах «Ёж» и «Чиж») яростно обсуждалась и осуждалась вредительская работа в издательстве «контрреволюционной группы Маршака» – а Маршак, можно сказать, был «литературным отцом» Хармса, введшим его в детскую литературу и все годы его опекавшим (не говоря уж об их известном соавторстве). В конце концов Маршак в начале 1938 года уехал в Подмосковье и уже больше никогда в Ленинград не возвращался.

Фигурально выражаясь: Хармс неумолимо сиротел.

Его писательская судьба шла по прежней дороге: регулярно и в 1935-м, и в 1936-м, и в последующие годы – вплоть до самой войны – он, как и раньше, систематически печатался в «Чиже», выходили книжки «Плих и Плюх», «Рассказы в картинках» и другие. Был, правда, короткий промежуток после мартовской 1937 года публикации «Песенки» («Из дома вышел человек…»), но уже в конце этого года его печатали в Москве, а со следующего, 1938 года возобновилась работа в «Чиже». Он участвовал в работе Союза писателей, ездил в Москву на общеписательские дискуссии и выступал на них, по поручению ленинградского Дома детской книги сопровождал юных литераторов в поездке по Украине.

В том-то и был драматизм существования Хармса (а мы сегодня говорим именно о нем, но помним о миллионах), что трагическое вплеталось в обыденно текущую повседневность, создавая в восприятии эмоционально впечатлительной натуры писателя адскую атмосферу непрочности, неустойчивости жизни, которая в любое мгновение может бесповоротно рухнуть.

В это время: прежде окрашенные в черный цвет энкавэдэшные машины (их прозвали «черными воронами»), на которых приезжали с обысками и последующими арестами, загримировали под машины, развозившие по ночному городу хлеб. Обычно свежеиспеченный хлеб развозили по булочным именно ночью, и такие машины, с соответствующей надписью «ХЛЕБ», обладали привилегией мчаться по ночному пустому городу без ограничения скорости. Вот наряду с такими настоящими стали по городу стремительно разъезжать, оглушительно скрипя тормозами на поворотах, эти оборотни, под видом хлеба увозившие арестантов в незадолго до того построенное страшилище на проспекте Володарского (потом ему вернут наименование Литейного), в Большой дом. Это был такой кощунственный «жертвенный хлеб», который поглощала властвовавшая чавкающая гидра. Шум времени, в котором тогда довелось выживать Хармсу, был вот таким: оглушительно скрежещущим, дисгармоничным, рвущим нервы.

Последний раз Хармса арестовали 23 августа 1941 года. После нескольких обследований по заключению судебно-психиатрической экспертизы его направили для принудительного лечения в тюремную больницу. В начале февраля 1942 года жена Хармса принесла в тюрьму передачу: маленький пакетик с кусочком хлеба. Ей велено было подождать. Через несколько минут пакетик вернули со словами: «Заключенный Хармс скончался 2 февраля 1942 года».