Улукиткан с великим трудом поднимается на отрог. Он совсем размяк, точно у него не осталось ни мышц, ни костей.

– Худо старость, совсем худо, – с горечью говорит он, приседая на камень. – Давно пора уходить.

– Куда уходить?

– К предкам. Кончать надо с тайгою. Без ног невесело тут.

– Не торопись. Зимою отправим на курорт, там подлечишь свои ноги, желудок. Будешь как молодой.

– Нет! Если старый олень даже три раза в году будет линять, всё равно молодым не станет.

– Ты же знаешь, какой сильный человек доктор!

– Сильный, это правда. Да, однако, старость сильнее его.

Воздух неподвижен и тяжёл. Стало труднее дышать.

– Гроза будет, – говорит Улукиткан, со страхом поглядывая па синеватое облако, показавшееся из-за южных хребтов. Небо помутнело. Вокруг солнца появился фиолетовый круг.

– Ты же обещал хороший день, а видишь, что делается на небе? Если всё это к ненастью, может сорваться работа, – говорю я не без тревоги.

– Утром я не ошибался – не должно быть дождя, да видно, небо решило иначе. Ещё послушай старика: если дождь придёт в ночь, то выпадет снег.

Выходим на перешеек. И с запада, из-за Джугдыра, показалась туча. Её белизна слепит глаза. Ещё больше потускнело небо…

Уже два часа, скоро время наблюдений, а я ещё далеко от пункта. На седловине мы расходимся со стариком: он направляется в лагерь, а я иду гребнем на вершину, к Михаилу Михайловичу. Так ближе.

Отрог, но которому я поднимаюсь на вершину к пункту, завален крупными обломками, кое-где торчат скалы. Проклятый рюкзак!

Я слишком пожадничал, взял много мяса, вот и не могу отдышаться на крутом подъёме. Как на грех, внезапно налетает сильный ветер.

С трудом карабкаюсь по шатким камням. Но уже близка вершина. На пункте меня давно заметили. Там двое. Кажется, Нина.

– Скорее идите сюда! У Трофима горит свет, – кричит она, обрадованная. – Мы ему сообщили, что я здесь!

– Вот и хорошо, – отвечаю я. – Дьявол меня дёрнул пойти по гребню, да ещё с грузом… – И я, собрав остатки сил, схватился руками за последний выступ.

– Тебя, кажется, с полем, дружище? – кричит Михаил Михайлович, помогая мне взобраться на пирамиду.

– Иди ты к бесу со своим полем! Я еле ноги волочу.

Он бесцеремонно стаскивает с меня рюкзак, развязывает, достает кусок мяса, отщипывает край, угощает Нину, отщипывает себе и аппетитно жуёт.

– Надо было больше поджарить, – говорит со смешком Михаил Михайлович.

– Это вместо благодарности? Нина, дай ему за меня по затылку, чтобы он не слишком распускал аппетит.

Нина замахивается, долго смеётся.

– Как думаешь, тучи не помешают? Посмотри, как раздуло их!

Его рот занят, и он неопределённо мычит.

С севера продолжает набегать холодными порывами ветер. Чёрно-лиловые тучи, соединившись, захватили полнеба к северо– западу от нас. Под их тёмным сводом блекнут в сумрачной синеве далекие хребты. Воздух сух. Солнце ещё удерживает за собою узкую полоску синевы у горизонта.

– Чувствуешь, Миша, зимой веет с севера? Надо поскорее убираться отсюда. Выпадет снег, не ахти как уютно будет тут, в поднебесье!

– Сегодня закончим, нам ведь нужна одна ночь. А тучи пройдут, с севера они не задерживаются.

– Хорошо, что ты так уверен, – успокаиваюсь я.

Перед нами горы, залитые солнцем. Их западные гребни, урезанные сумрачными тенями, кажутся отвесными стенами. А ниже, куда веками стекаются камни, виднеются исполинские осыпи, и кое-где бродит по щелям холодный туман. Далеко направо, ближе к Охотскому морю, вздымается голец Сага, весь испещрённый чёрными впадинами. На его тупом конусе виден солнечный зайчик – это Трофим даёт отражённый солнечный свет зеркалами гелиотропа. Такие же светящиеся зайчики видны ещё на трёх господствующих вершинах, южнее и севернее, расположенных на расстоянии двадцати пяти-сорока километров от нас.

Остаётся с полчаса времени до того, как прекратятся дневные колебания воздуха, влияющие на точность наблюдений. Мы терпеливо ждём.

– Ты бы хотела теперь поехать в Баку? – спрашиваю я Нину, вспомнив её прошлое.

– Непременно съездим с Трофимом. Об этом я часто думаю. Теперь там уже нет ни тех подвалов, ни карьеров, ни Хлюста… Да и про нас забыли, как о прошлогоднем ветре. И всё же интересно будет увидеть знакомые места, взглянуть на них другими глазами.

– Трофим часто вспоминал про Ермака.

Нина встрепенулась.

– Про Ермака?.. Его давно нет в живых, он умер… – И на её лицо легла тень неприятных воспоминаний.

– Кто же он был?

– Хороший парень, главарь беспризорников.

– А ты сожалеешь о том времени?

– Ну что вы! Я о нём теперь редко вспоминаю. То были другие, трудные годы. Важно, что мы с Трофимом пережили их, вернулись к жизни, нашли новых друзей и ещё будем с ним счастливы. Но нам обоим нелегко досталось всё это.

Михаил Михайлович поднимается к инструменту. Туча надвигается на нас, тяжёлой глыбой давит на землю. Под нею в ожидании чего-то недоброго распластались огромные каменные кряжи. У их далёкого края, где в темноте слились тучи с горизонтом, в бликах молний хлещет дождь. Но над нами ещё солнце и лоскут прозрачной синевы.

Посылаю всем сигналы: «Приступаем к наблюдениям».

Михаил Михайлович быстро даёт отсчёты. Я еле успеваю записывать, вычислять. На какое-то время мы с ним забываем про погоду, про горы, про своё существование. И вдруг над нами разрываются небеса бездной света и точно вздрагивает земля. Где-то далеко внизу кудахчет обвал. Кричат растерявшиеся куропатки.

Снова тишина, выжидающая, долгая.

– Теперь можно и переждать, – говорит Михаил Михайлович, снимая инструмент и укладывая его в ящик.

Я делаю в журнале последнюю запись. Вот-вот туча накроет закатное солнце. Даю сигнал на пункты зажечь фонари, и мы все трое сбегаем под карниз, следим оттуда за страшным небом. Его близость, ого неодолимое молчание вызывают чувство боязни.

Как жалок и беспомощен ты, человек, перед этой грозной стихией!

Отяжелевшие тучи ползут низко над горами, окутывая землю мазутной чернотой. От мрака сдвинулись вершины хребтов. Что– то будет? Это ощущение ни на минуту не покидает нас. И вдруг блеск, почти кровавый, и в то же мгновенье над нами раздаётся оглушительный удар. Потом как будто начинает что-то сыпаться с неба и, отдаляясь, где-то в провалах заканчивается глухим аккордом. Снова рвётся небо, опаляя нас ярким светом, ещё и ещё падает на вершины удар за ударом. Мощность их поразительна. Голец вздрагивает. Мне кажется, раскалывается скала. Нина, бледная, растерянная, прижимается ко мне. Она впервые видит так близко грозовые тучи, их разгул.

Ливень накрывает вершины крылом. Всё туже дует ветер. Угрожающе грохочут небеса. Вспышки молний неотделимы от разрядов. Какая сокрушительная сила в тучах!

Снизу к нам приближается непрерывный шум. Резко похолодало. Вместе с дождём падает на камни град, всё гуще, всё крупнее. Он налетает шквалами, за десять минут отбеливает хребты.

Гроза отходит на северо-восток, и оттуда доносится неумолчный рокот разгневанных туч. Следом вместе с ливнем и ветром уплывает темнота. Ещё несколько минут, и мы приходим в себя, но ощущение какого-то невероятного физического напряжения не оставляет нас.

Солнце сквозь сизый сумрак прощальными лучами ласкает исхлёстанную землю. В розовом закатном свете крупные градины сверкают, словно самоцветы. Куропатка громким криком собирает разбежавшихся птенцов.

Мы покидаем своё убежище, поднимаемся на пирамиду. На западе от горизонта отдирается плотный войлок облаков.

Отступая от нас, тучи наваливаются свинцовой тяжестью на голец Сага. Бездонную черноту раскалывает молния. Из верхних слоёв облаков она обрушивается на вершину Саги, жалит её остриём, ещё и ещё… Кажется, небо там сосредоточило свой главный удар, весь свой гнев.

Мы долго стоим, облокотившись на перила пирамиды, не в силах оторвать глаз от Саги, от долго не прекращающихся разрядов, долетающих до нас отдалённым гулом.

– Бедный Трофим, где он спасается сейчас? – говорит потрясённая картиной вечерней грозы Нина.

– Отсиживается – так же, как и мы, под скалою, – отвечаю я.

Но вот устаёт и небо. В прорехах туч появляются звёзды. За мягкой чернотою у горизонта блёкнут слабые очертания хребтов. Прорезаются дали. К нам возвращается хорошее настроение.

В бинокль отчётливо видны крошечные светлячки, точно звёздочки, на вершинах гор, где сидят гелиотрописты. Свет горит и на Саге. Можно наблюдать.

Михаил Михайлович включает свет в инструменте, долго наводит трубу на далёкий огонёк. Я усаживаюсь на своё место с журналом. Видимость после грозы идеальная, свет фонарей чёткий, работается легко. Долго в тиши ночной слышится наш шёпот.

К двенадцати часам заканчиваем последний приём. Минут двадцать уходит на окончательные подсчёты, и мы крепко жмём друг другу руки – работа закончена!

Кто не знает этих счастливых минут! С души свалилась тревога, сопровождавшая нас всё время, пока мы бродили по этой забытой земле. Цель достигнута, хотя путь к ней был и нелёгок. Но это теперь прошлое, оно останется счастливым воспоминанием.

Нина подаёт мне правую руку, а Михаилу Михайловичу – левую.

– И я радуюсь с вами. Значит, не зря поднималась на эту вершину! – Она поворачивает голову в сторону Саги, долго улыбается каким-то мыслям.

– Сейчас буду давать сигнал: два длинных, один короткий, – говорю я, направляя свет фонаря на голец Сага.

– А что это значит? – спрашивает Нина.

– Работа закончена, снимайся с пункта.

– Значит, послезавтра Трофим будет в лагере?!

– Как поторопится…

Я упорно сигналю, но не получаю ответа. Трофим, вероятно, промок, греется в палатке.

Поворачиваю фонарь поочерёдно на остальные пункты, мне сразу посылают два длинных, один короткий – значит, поняли. Затем снова возвращаюсь к Трофиму. Сигналю долго. Не отвечает. Неужели уснул? Вот ведь досада!

Михаил Михайлович упаковал инструмент, всё готово, можно спускаться на стоянку, но не положено уходить с пункта, не оповестив гелиотропистов об окончании работы.

– Ты, Миша, с Ниной спускайся, а я останусь. Свет у Трофима горит, значит, кто-то есть на гольце. Как примут сигнал, так и я приду. Оставьте мне свои фуфайки.

Я один на этой высоте под звёздным небом. Глаза с трудом различают силуэты уснувших гор. И среди них на самой далекой Саге сиротливо мерцает огонёк фонаря. Я не свожу с него глаз. Сигналю долго, пока не устает рука. А потом впадаю в раздумье. Что это значит? Трофим, при всех обстоятельствах, не мог проспать. Разве, узнав, что Нина тут, оставил за себя Фильку, а сам ушёл? А Филька уснул без привычки. Ну что же, посигналю ещё, проснётся же он, окаянный, не век же будет спать! А я продолжаю сигналить.

Усталость настойчиво напоминает о себе. Мысли о молнии над Сагой всё больше беспокоят меня. Нет, Трофим не мог уйти с пункта, это не в его натуре.

Жуткий холод. Я ещё сигналю, жду ответа. Видимо, придётся задерживаться до утра. Невесело одному ночью над пропастью, рядом со звёздами. Начинаю мёрзнуть. Гашу свет, разуваюсь, натягиваю рукава телогрейки Михаила Михайловича на ноги, закутываю их в полы, а телогрейку Нины кладу под бок. По-настоящему ударил резун-верховик. Не могу согреться. Всё время дрожу. В полузабытьи вижу тёмную синеву неба, силуэты гор и огонёк на далёком гольце.

Не знаю, что разбудило меня. Открываю глаза. Из туманной мглы, прикрывшей горы, поднимаются конусы вершин, освещённые солнцем. Туман бугрист, неподвижен, точно зимняя тундра после пурги. Я хватаю бинокль, навожу его на Сагу.

На пункте свет, но очень слабый. Видимо, питание уже иссякает. Неужели оба спят? Не может быть! Усиливаю свет в своем фонаре, начинаю энергично сигналить. Никакого ответа. Теперь ясно, Трофима там нет. Ругаю Фильку. Окаянный, уснул на дежурстве!

Что же делать? До пункта по прямой километров сорок. Кричи, свисти, стреляй – всё равно не услышит. Придётся ждать, когда он проснётся. А пока что надо сигналить и сигналить.

Глаза слепит низкое солнце. Я устанавливаю гелиотроп. Не знаю, какое наказание придумать Фильке.

Вижу, из ущелья, по которому мы шли сюда, чёрными клубами поднимается дым – горит тайга. Пожар одновременно вспыхнул и где-то за Маей, в створе на голец Сага. Это вечерняя гроза разбросала огонь.

– Ты всё ещё сигналишь? – слышу снизу голос Михаила Михайловича.

– Как видишь. Чертов Филька уснул!

– Фонарь у него горит?

– Чуть-чуть. Надо поставить инструмент, посмотреть, что там делается. В бинокль плохо видно.

Мы быстро распаковываем ящик, устанавливаем па туре теодолит. В трубу я вижу силуэт пирамиды с крошечной световой точкой в средине, а ниже, у скального прилавка, палатку. Больше ничего нельзя рассмотреть.

– А ведь мы видим не палатку, а какой-то лоскут… – И Михаил Михайлович поворачивается ко мне. – Что бы это значило?

Я снова припадаю к окуляру, смотрю.

– Ты прав, это не палатка. Не случилась ли какая беда?

И вдруг, точно в яви, вижу, как из глубины расколовшейся тучи молния жалит вершину Саги. Только теперь вспоминаю, что Филька никогда не был гелиотропистом, не знает правил подачи света, и что Трофим при любых обстоятельствах не мог оставить его на пункте.

– Неужели гроза?.. – обращаюсь я к Михаилу Михайловичу.

Он сдвинул плечи.

– Прежде всего ни слова Нине, – говорю я. – Она не должна ни о чём догадываться. И второе: если не погасят свет, нам надо немедленно идти на Сагу.

– Подайте руку! – слышится из-за скалы звонкий голос Нины.

С ней рабочий.

Я помогаю ей взобраться на пирамиду. Нина не может насладиться горами, облитыми утренним солнцем, довольная, точно перед нею открывается вход в мир, где сбываются человеческие желания.

– Трофим уже ушёл с пункта? – спрашивает она.

– Давно. Теперь он уже на Мае.

Мы с Михаилом Михайловичем молча упаковываем инструмент, пристраиваем к большому ящику носилки, собираем остальное имущество.

– Вижу палатку, а вы сказали, давно ушёл, – говорит Нина, примостившись с биноклем у перила.

– Видимо, задержался.

– Почему?

– Вот уж не могу сказать.

– Странно… Работу закончили ещё ночью, чего же он задерживается? Может, заболел или что случилось? – говорит она с упрёком, и с её раскрасневшегося лица вдруг слетает беспечность.

– Зря, Нина, волнуешься. Вероятно, какая-то доделка осталась на пункте, – убеждаю я её, а сам думаю: «Как неосторожно мы поступили, не убрав бинокль!»

– Давайте установим гелиотроп, выясним, в чём дело, – настаивает она.

– Трофима может и не быть на пункте. Будем сигналить весь день – и без толку, – отвечает Михаил Михайлович.

– Вы что-то скрываете от меня. Я не уйду, останусь с биноклем здесь, пока Трофим не снимет палатку, – говорит она твёрдым тоном.

Мы теряемся. Не знаем, как успокоить её, увести с вершины.

Я последний раз смотрю в бинокль на Сагу. Свет всё ещё горит, но уже совсем слабо. Мы должны спешить к Трофиму. Теперь ясно, что в нашу жизнь ворвалось нечто ужасное.

Неожиданно ветер выносит из ущелья едкий дым лесного пожара, уже добирающегося до верхнего края растительности. Из– за ближнего гребня вырываются бешеные языки пламени вместе со столбами дыма и удушливым газом. Потемневшее пространство, как при солнечном затмении, быстро заполняется смрадом.

– Бежим! Иначе огонь отрежет нас! – кричу я, точно рядом смертельная опасность.

Слово «бежим» действует на всех магически. Мы с Михаилом Михайловичем впрягаемся в носилки с инструментом, рабочий накидывает на плечо рюкзак с мелочью, хватает ящик с трубою, бросается следом за нами вниз.

Под ногами гремит россыпь.

На крутых местах сползаем, где как можно: на спине, боком, оберегая инструмент от ударов и всё время поглядываем вверх – там осталась Нина. На неё не подействовала психическая атака.

– Надо подождать, – предлагаю я, и мы усаживаемся на камнях.

– Она догадалась, что на Саге что-то случилось, и теперь, конечно, от нас не отстанет, – говорит Михаил Михайлович, поглядывая на вершину.

– Придётся брать с собою. Ты поговори с ней, придумай что-нибудь, почему мы идём на Сагу.

Сидим с полчаса. Я уже хотел вернуться, как из-за скалы показывается Нина. Она быстро спускается по россыпи, охваченная тревогой. Нижняя губа прикушена, на щеках пятна. Подойдя к нам, она бесцельно трогает рукою волосы, хочет что-то сказать, но удушье перехватывает горло.

Беспомощно опускается она на камень, роняет голову на сложенные ладони рук.

– Нина, напрасно ты думаешь, что с Трофимом что-то случилось. Выбрось из головы эту чепуху. Мало ли что могло задержать его! Так уж и плакать… – говорит Михаил Михайлович, подсаживаясь к ней и дружески обнимая её. – У меня есть предложение: сейчас все трое отправимся к Трофиму. Работы у нас закончены, и мы можем позволить себе такую роскошь.

Нина отнимает руки от мокрого лица, кивает утвердительно головой и доверчиво смотрит на Михаила Михайловича.

– Давайте поторопимся, – обрадованно говорит он, и мы спускаемся к стоянке.

Небо густо залохматилось багровыми тучами. В отдалении гремит гром. Крупные капли дождя звонко падают на камни. Пока я собираю котомки, Михаил Михайлович даёт последние распоряжения своему помощнику и Улукиткану. Они переждут здесь пожар, свернут лагерь и с инструментом, с имуществом спустятся на Маю.

– Куда идёте? Там пожар! – протестует Улукиткан.

– Может, пройдём, ждать неохота, – отвечаю я как можно спокойнее.

– Сумасшедший, разве не знаешь – огонь слишком опасный, сгоришь. Не ходи! – серьёзно беспокоится старик.

– Если не пройдём, вернемся, – успокаиваю я проводника.

Улукиткан не понимает, что за спешка, провожает нас до крутого спуска. Я отстаю и, прощаясь, говорю ему тихо:

– Вчера вечером была сильная гроза на гольце Сага. Трофим ни ночью, ни утром нам не ответил, не потушил фонарь. Идём к нему, может, беда случилась, понимаешь?

– А-а… – Он кивает утвердительно головою. – Гроза в горах шибко опасно. Тогда иди, да смотри хорошо, не пропали бы сами тут в пожаре. – Он долго стоит на бровке, машет рукою, пока я не скрываюсь за изломом.

Дождь не перестаёт. У меня в одной руке ломоть лепёшки, в другой – кусок баранины: завтракаю на ходу. Из головы не выходит Сага с затухающим огоньком и лоскутом от палатки. Что могло случиться там?

Скатываемся в ущелье. Пожаром охвачена старая гарь до верхней границы. Приглушённый дождём огонь уполз под валежник, в дупла, зарылся в торф. Но ниже, где скучились скелеты давно погибших лиственниц, бушует пламя, взвихриваясь высоко в небо вместе с чёрным дымом. Зарождающийся в пожаре ветер с гулом выносит из ущелья накалившийся воздух с искрами и пеплом.

Нечем дышать. Жарко. Глаза разъедает дым. Мы пробиваемся вдоль ручья. Нина не отстаёт.

Вот и живая тайга. Вольным прибоем шумит она по ветру. Пожар обшарил закрайки, но вглубь не пошёл. Нас встречает обрадованная Бойка, проскочившая вперёд. Мы задерживаемся на минуту, глотаем свежий воздух и, не затевая разговора, торопимся дальше. Озорная, еле заметная тропка заманивает нас в глубину леса, капризно вьётся меж камней, меж валежника, перескакивает то на правый, то на левый берег.

В лесу темно и сыро. Ветер срывает последнюю листву, с воем ломит исхлёстанные вершины лиственниц, заглушает бурный бег набухшего ручья. Сквозь мутные полосы дождя видно, как зарождается у померкших от туч гребней белый туман, как расстилается он по кремнистым склонам. Где-то совсем в отдалении глохнет гроза.

Дождь сразу прекратился. Мы шагаем хлёстко. Бурелом, колодник, рытвины, камни, ключи – всё сглаживается в быстроте. Нина отстаёт, жалуется на ноги. Когда мы теряем её из виду, она пугливо кричит, просит задержаться, но мы молча бежим дальше. Боязнь останься одной в этой жуткой тишине оголённого леса придаёт ей силы, гонит следом за нами.

Вот и край ущелья. За сквозными просветами леса высятся знакомые левобережные хребты, и над ними, точно во хмелю, бродит облако. Утёсы сжимаются, внезапно падают. Стеной обрывается и лес. За дымчатыми тальниками нас встречает разгневанная Мая.

Нина приходит к берегу позже, совершенно разбитая, еле передвигает ноги.

– Вы обманываете меня, – начинает она дрогнувшим голосом. – Скажите, что случилось с Трофимом? Вы знаете.

– Нина, милая, клянусь, мы ничего не знаем. Мы так же, как и ты, встревожены тем, что он не снялся с гольца. Не надо никаких предположений. Мы торопимся к нему, ты должна понять и простить нам нашу грубость и спешку.

Она хочет сесть, но мы уговариваем её идти в лагерь.

Мая бушует полноводьем. Дожди растревожили реку, уже уснувшую в осеннем покое. В диком разбеге гремит и плещется она в пологих берегах, вырвавшись из теснины. Река выносит с собою запах земной глубины и заплесневелых гранитов, гонит табуны мутных волн.

Как будем добираться до поворота на Сагу? Сейчас ни на оленях, ни пешком не дойти. Только на лодке с шестами. Но в такую большую воду плыть – это безумство! Однако надо плыть, любой ценою, не задумываясь и не рассуждая.

У переправы я стреляю из карабина, вызываю лодку. Минуты через две возле лагеря, спрятавшегося от нас за береговыми зарослями, неожиданно заработал мотор.

– Что это значит? – спрашивает Михаил Михайлович.

– Я не меньше тебя удивлен.

Из-за поворота выносится долблёнка с навесным мотором. Она несется к нам легко и свободно, как птица, подняв высоко нос.

– Костя! – кричу я обрадованно, узнав своего шофёра Полунина. – Как нужен ты нам сейчас!

Он с ходу причаливает к берегу. Я первым вскакиваю в лодку и, не в силах удержать радость, целую Костю. Тот ошеломлён, никогда же этого не было! Смотрит на меня, не понимает, в чём дело.

– Потом всё объясню, а сейчас давай в лагерь. Ты как попал сюда, на Маю?

– Плоткин послал на помощь вам.

– Молодцы оба!

Лодка разворачивается, и река легко несёт нас на своих могучих горбах.

– Бензин есть, запасной винт, масло? – спрашиваю я. – Вот и хорошо. Даю тебе два часа на сборы, и мы поплывём вверх по Мае. У тебя должен быть запас горючего минимум на сто километров на этой ухабистой дороге. Не забудь захватить на всякий случай шесты, вёсла, верёвку.

– По такому половодью не подняться на перекатах, – робко возражает он. – К утру вода спадёт, легче пойдём.

– Никаких разговоров! В час трогаемся, доставишь нас до сворота на пункт Сага, что километров тридцать отсюда.

Против лагеря река захватила пологий берег вместе с тальником. Лодка далеко не доходит до берега, и мы бредём по воде.

– Евтушенко! – зову я появившегося на косе радиста. – Корми нас, да поживее! – И незаметно для Нины затаскиваю его в палатку. – Когда у тебя связь со штабом? А впрочем, не в этом дело. Сейчас же разыщи Плоткина, достань его из-под земли, пусть немедленно отправит самолёт к Саге – это главная вершина левобережного хребта, лётчик её легко найдет. И пусть выяснит, есть ли на ней живые люди и что там случилось.

– Беда какая? На Саге ведь Трофим! Что там могло случиться?

– Вот это-то и надо выяснить. Мы часа полтора отдохнём, пока Полунин приготовится, и будем пробиваться вверх. Если у лётчика будет время, пусть разыщет нас на реке, сбросит вымпел с результатами. Понял?

– Ясно. Где же найти Плоткина?

– Это уж дело радиста.

Нина сидит поодаль от огня, одинокая, подавленная тяжёлым предчувствием. Я усаживаюсь на две минуты за дневник. Стоило только взяться за карандаш, как мысли рассыпались, точно стая птиц перед опасностью. Записать их почти невозможно. Ограничиваюсь короткими фразами о самом главном…

К часу мы все на ногах. Забираю у Евтушенко полог и спальный мешок для Нины, захватываем с собою брезент, немного продуктов, топор, всякую мелочь. Проверяю, есть ли у каждого спички, ножи, по куску лепёшки. Кормлю Бойку, и прощаемся с жителями лагеря.

– Фара есть? – спрашиваю я Полунина, подумав о том, что может, придётся плыть ночью.

– Есть! – И он начинает отталкиваться шестом от берега.

– И ещё один вопрос: ты спал хотя бы одну ночь в последнюю трёхдневку?

– Даже больше.

– Тогда запомни, Костя: пока не доберёмся до поворота на Сагу, ты должен забыть об усталости, о сне и о том, что на реке есть опасности.

Вместо ответа он резко, изо всей силы дернул заводной ремень, и мотор загудел.

Остаётся позади, за высокими тальниками, приметная скала у лагеря. Реку теснят боковые отроги. Выклинивается с двух сторон лес. Мы у ворот, за которыми начинаются пугающие меня теснины Маи. Из-за утёса вместе с гулом выносятся очумелые беляки. Беспорядочными толпами налетают они на долблёнку, силясь опрокинуть её и отбросить назад. Мотор ревёт. Лодка дрожит, взбираясь на волны. У Кости на руке, сжимающей ручку руля, вздуваются синие вены, и глаза в испуге ищут проход к бугристому сливу.

За сливом ещё теснее.

– Костя, полный! – кричу я, как только мотор почему-либо уменьшает обороты. А когда на быстрине лодка начинает сдавать, мы с Михаилом Михайловичем хватаем шесты или выскакиваем на берег, тянем долблёнку на верёвке. На нас не действуют ни угрожающий рёв реки, ни бешеный разбег, ни скалы.

Какое страшное запустение и уныние принесла осень в это дикое ущелье! Ледяное дыхание ветра уже сорвало с деревьев листья, на утёсах иссушило траву. Полное запустение. Даже нет комаров.

Проходим, хотя и медленно, кривуны. Все устали, промокли, озябли. Где костёр, согреешь ли ты нас когда-нибудь? Но об этом после. Ветер выносит из-за скалы гул. Все настораживаются. Вижу справа на лиственнице со сломанной вершиной гнездо скопы – место приметное. Вспоминаю: где-то тут близко опасная шивера, но из-за скалы ничего не видно.

– Прижмись к тому берегу! – кричу я Косте, и лодка послушно пересекает реку.

За поворотом тиховодина. Дальше ущелье выгибается влево, образуя крутую шиверу. У самого излома виднеются бугры лохматых волн, наскакивающих с разбегу на гранитную скалу. Костя приподнимается и с каким-то безнадёжным отчаянием осматривает шиверу.

– Не подняться и не обойти, – говорит он, виновато моргая мокрыми ресницами.

– Причаливай к берегу… Нина и ты, Миша, выходите, перебирайтесь через утёс, а мы – в шиверу.

– Опасно, мотор не возьмёт! – протестует Полунин.

– Костя!..

Подбираемся к гулу вдоль тиховодины. Тут лодка идёт легко. Проверяю, хорошо ли привязаны к кокоринам вещи и карабин. Снимаю телогрейку, беру в руки шест, смачиваю его водою, чтобы руки не скользили. Окидываю взглядом поток и весь холодею. Поворачиваюсь к Полунину.

– Страшно?

– Боязно. Ведь ударит о скалу – и хана.

– Попробуй ударь!.. Слушай, Костя, – говорю я уже ласково, – держись за камень и попытайся подняться у этого берега метров на десять выше, затем начнешь подаваться на середину реки, за буруны, там легче пойдём. В случае чего… Нет, никакого случая тут не должно быть! Ты меня понимаешь?

Но Костя уже правит лодку за камень, разворачивает её навстречу потоку. Мотор ревёт. Нос тяжело взгромождается на первый вал, я бью изо всей силы шестом о дно реки – и мы за камнем. Слава богу! Костя оглядывается и бледнеет: пути отступления отрезаны. Вижу, Нина и Михаил Михайлович с утёса следят за нашим поединком.

Лодка, добравшись до утёса, начинает медленно отходить к середине потока, всё время держа нос строго против течения. На нас налетают буруны. Костя багровеет, теряется.

Я угрожаю ему кулаком, но это не действует. Кажется, вот сейчас распахнётся бездонная пучина, и мы вместе с лодкой, с мотором, со всем зримым миром провалимся в тартарары.

Но нет! Уже минуем середину реки, ещё последний рывок, и лодка попадает под защиту огромного обломка. И вдруг мотор сдаёт на самой быстрине. Шест не выдерживает, лопается. Нас подхватывают буруны, отбрасывают назад. Мотор беспомощно харчит. Огромная скала, как небо, вот-вот накроет…

– Костя, чёрт, крути! – И я изо всей силы бью его кулаком по спине.

Мотор вдруг вздрогнул, взревел, лодка рванулась вперёд, легко коснувшись скалы.

Ещё несколько минут борьбы с бурунами, я отталкиваюсь от выступа, и долблёнка, нахлебавшись воды, тонет… Но уже на мели. Мы подтаскиваем своё суденышко к берегу, выливаем воду, спасаем аккумулятор. Снимаем с себя мокрую одежду. Полунин дико косится на шиверу, синеет от мысли, что это только начало.

– Тут тебе не за рулём по асфальту, – говорю я, с трудом шевеля онемевшим языком.

– Чёрту тут не проплыть! – Он подаёт мне один конец своих штанов, сам держит другой, и мы вдвоем крутим их, пока они не сворачиваются в крендель, тогда начинаем тянуть каждый на себя, выжимаем из них воду.

– Ты, Костя, молодец, честное слово, герой! Наградить не жалко.

– От одной награды спина не разгибается, – говорит он, шевеля плечами.

– Уж извини, надо было мне раньше догадаться. А ведь ловко получилось: от удара ты так тряхнул мотор, что он заработал. Но ударь я слабее, нам бы теперь не нужно было выкручивать штаны.

Я машу своим, всё ещё наблюдающим за нами с утёса, чтобы они шли дальше. Минут пять заводим мотор и без препятствия выходим к сливу левым берегом. Здесь легче.

Нина, Михаил Михайлович и Бойка идут до следующего поворота, там мы их подбираем. День сходит. Вода в Мае светлеет, река стихает, утомившись в быстром беге. Мягко дует ветер.

Совершенно неожиданно из-за отрога вместе с гулом вырывается самолёт. Заметив нас, он кренится с крыла на крыло, стремительно проносится над нами, летит дальше, всё ещё качаясь на крыльях.

– Костя, причаливай к берегу! – кричу я.

Там виднеется широкая прогалина. Пока добираемся туда, самолёт проходит высоко над нами в обратном направлении. Мы все выскакиваем на берег, ждём долго, ждём с великой надеждой, что наконец-то рассеется наша тревога.

Машина где-то в тесном ущелье развернулась и, сваливаясь на нас, выбрасывает вымпел – белую ленту с камнем. Все бежим к нему. Самолёт уходит на юг. Я развязываю стянутую тугим узлом записку. Чувствую, как весь холодею. На бледном лице Нины появляются багровые пятна, пальцы на руках крючатся, сухие губы нетерпеливо шепчут:

– Да скорее же развязывайте!

В записке коротко сообщалось:

«На гольце людей нет. Хорошо видел полотнище от сгоревшей палатки и на земле какие-то обугленные вещи. Больше ничего не заметно. Соболев».

Первым пришёл в себя Михаил Михайлович.

– Уж если бы что случилось с Трофимом, лётчик рассмотрел бы, – говорит он спокойно. – Видимо, Трофим ещё до грозы ушёл вниз.

– Нет, нет, не верю! – истерично кричит Нина. – Почему он не вернулся после грозы, чтобы принять сигнал? – Она хватает нас за руки, тащит к лодке, но вдруг останавливается. У неё дрожит подбородок, глаза мутнеют, косынка сползает на шею. – Если вам дорог Трофим, – говорит она, пересиливая себя, – вы не должны задерживаться. Не надо спать, есть, откажитесь от всего, пока не увидим его. Умоляю, давайте скорее плыть, или я уйду сама…

– Успокойся, Нина, мы ни минуты не задержимся, тем более что остаётся недалеко до сворота.

Она, не оборачиваясь, бежит к лодке. Ужасное предчувствие овладевает ею всё сильнее. Нам с Михаилом Михайловичем становится невыносимо тяжело от её проклятой уверенности.

Мотор работает на полную мощь. Ещё преодолеваем опасный перекат, отнявший у нас много времени. Тут уж потрудился моторист!

– Ну и Костя, ну и Полунин! – кричу я от радости, когда лодка миновала препятствие.

Ещё небольшое усилие, и мы попадаем на широкую водную гладь. Костя успокаивается, долго и пристально смотрит мне в глаза. Я улыбаюсь. Он говорит, кивая на оставшийся позади рёв бурунов:

– Тут нам была бы хана, если бы…

– Если бы что? – спрашиваю я.

– Если бы я вовремя не вспомнил про ваш кулак.

Мы прибиваемся к берегу, выливаем из лодки воду.

– Михаил Михайлович, дайте закурить, – просит Костя, придавая лицу выражение неправдоподобного спокойствия.

– Ты же не куришь!

– Может, не так страшно будет.

Ущелье тонет в чёрном бархате ночи. И вдруг свет включенной фары стегнул бичам по реке, выхватил из темноты утёсы. Ночью опасность более ощутима.

За утёсами кривун и впереди, в самой глубине ущелья, видим огонёк, пронизавший мрак ночи.

– Наши! – обрадованно кричит Михаил Михайлович.

Да, это наши. Тут, видимо, и поворот на пункт Сага. Неужели здесь нет Трофима? Боже, что тогда будет с Ниной? Но не будем отчаиваться. Я верю, что огонёк рассеет нашу тревогу за жизнь друга. И тут я почувствовал неодолимую усталость от этой невероятной спешки, от ужасных мыслей, всё больше овладевающих мною, от Нины, молчаливо ожидающей чего-то страшного.

Свет фары сквозь темноту нащупывает край густого ельника, высунувшегося из боковой лощины, галечный берег с ершистым наносником. Ещё через минуту видим палатки, плот на воде и у огня сбившихся в кучу людей. Вот удивятся они появлению в этих глухих крикунах Маи моторки, да ещё ночью!

Лодка вкось пересекает реку. Расстояние до лагеря быстро сокращается. Фара обливает ярким светом людей, прошивает ельник.

Узнаю Фильку, Пресникова, Бурмакина, Деморчука, двух проводников. Глаза упрямо ищут среди людей Трофима. Почему он не бежит навстречу, как это было всегда? Кажется, у меня не сердце бьётся в груди, а дятел долбит по больному месту.

Нас узнают, улыбаются, на лицах людей обычное спокойствие, ни тени тревоги.

Глохнет мотор, лодка с разбегу вспахивает носом береговую гальку.

Путь окончен.

– Где Трофим? – спрашиваю я Фильку.

– На пункте, – отвечает тот.

У меня из рук валится шест. Нина всхлипывает. Лица людей вдруг становятся суровыми. Кто-то шевелит ногами гальку.

В наступившей тишине мерным прибоем стучат о долблёнку набегающие волны реки.

Ребята помогают Нине сойти на берег. Вспыхивает костёр, все догадываются, что мы с собой привезли какую-то недобрую весть. Я задерживаю Фильку у лодки.

– Ты почему здесь?

– Вчера вечером меня отправил сюда Трофим. «Иди, – говорит, – Филька, в лагерь, и следите: как появится на гольце дым или гелиотроп засветит, ведите оленей, сниматься будем с пункта». Приказал, чтобы до его прихода плот был готов. А что случилось?

– На пункте палатка сгорела, и Трофима там нет с ночи. Куда он мог уйти?

– Не должен уйти, нет, нет! – убеждает меня Филька. – Разве под голец спустился, там балаган каюров, и заболел…

– Да, это может быть.

Я подхожу к костру, где столпились люди.

– Вот что, ребята, – говорю я после небольшой паузы, – у Трофима что-то случилось. Он не принял наш сигнал об окончании работ, и фонарь остался непотушенным. Сегодня к пункту летал самолёт – на гольце никого не оказалось, палатка сгорела. Мы рассчитывали застать Трофима здесь, но…

Вдруг становится тихо. Потом кто-то загремел чайником, кто-то бросил в огонь сухие поленья, и к нему поднялся рыжим языком огонь.

От минутного молчания всем становится не по себе.

– Не будем гадать, надо идти, – говорит Пресняков. – Всяко может случиться: и ногу недолго вывихнуть, и простыть – небольшая хитрость.

– Да, да, надо идти, – зашумели все.

– Ты, Филька, знаешь тропу? – спрашиваю я.

– Не раз топтал её.

– Поведешь меня с Михаилом Михайловичем сейчас. А ты, Пресников, с остальными утром пораньше соберёте оленей, возьмёте продовольствие, палатки, постели и следом за нами. Понятно?

– Повторять не надо.

– Я не останусь здесь, я пойду с вами, – говорит простуженным голосом Нина.

– Хорошо, только не волнуйся и не мучь себя догадками. Трофим в балагане, и мы к утру будем у него.

Мы ужинаем.

– Нина, ешь, нельзя голодать, иначе останешься здесь, – угрожаю я.

А сам чувствую, как тепло костра, разливаясь по телу, отбирает последние силы. Болят спина, плечи, ноги. Убийственно хочется уснуть, безразлично где: на острых ребрах камней, на мокрой земле или сидя.

– Филька, собирайся, да попроворнее. Положи в рюкзак бинты и йод.

Нина сидит у огня ссутулившись, в тяжёлом забытьи.

Мы уходим сквозь ельник в тёмную ночь. Впереди Филька. Справа в глубокой промоине мечется ручей. Вверху, в бездонье, спеют звёзды. Ничего не видно.

Идём по глубокой расщелине на восток, к невидимым вершинам.

В этой ужасающей темноте не нужны глаза, не знаешь, куда ступают ноги. Передвигаемся с опаской. Всё время кажется, что под тобою пропасть. Но надо идти, идти и идти.

– Где же Трофим? – слышу голос Нины, полный отчаянья.

– Он под гольцом в балагане… Такого мужика, как Трофим, не то что гроза, а и атомная бомба не возьмёт. Мы-то ведь знаем его.

Идём, торопимся, ещё надеемся встретить Трофима на тропе. Ах, если бы вот сейчас услышать его шаги или крик о помощи!

Нас накрывает туча. Тьма резко чернеет. Ледяной ветер дует из этой тьмы. На лицо падают невесомые пушинки снега. Всё это обрушивается внезапно, сразу. Филька ведёт нас вслепую. Слышим, как он посохом нащупывает путь, как его ноги проваливаются в пустоту, ломают кусты.

Так темно, что мы не видим не только тропу, но и друг друга. Небо и земля неразличимы.

– Давайте дождёмся луны, может, посветлеет, – предлагает проводник.

Идти действительно некуда, мы точно в пустоте. Находим на ощупь под камнями сухое место, усаживаемся, жмемся друг к другу: так теплее. Ждём. Ждём долго. Падает снег. Если бы не этот адский холод!

– Филька, карауль, как прояснит – растолкаешь всех, – говорю я, вбирая голову в воротник, как черепаха, и засовываю глубоко под телогрейку закоченевшие руки. Пытаюсь как-то отгородиться от холода, найти такое положение, при котором можно будет немножко забыться. И вдруг меня пронизывает мысль: а что, если за ночь выпадет больше снега и у Трофима нет костра? Сразу мне вспоминается Джугджурский перевал, где мы замерзали в пургу без огня.

Разве не величайшее преступление – наша задержка? И я срываюсь с места:

– Братцы, надо идти!

Молча, медленно поднимаются мои спутники. Бойка стряхивает с шубы мокрый снег. А кругом тёмная ночь да зловещий шорох выпавшего снега. Шаги тяжелеют. Все мы чувствуем себя слабыми, беспомощными среди мрака. Главный ориентир – шум ручья. Его я стараюсь держать справа. И важно, чтобы путь всё время шёл на подъём…

С востока из тёмной бездны пространства сочится еле уловимый голубоватый свет: вот-вот появится луна. Отрывается земля от неба. Сквозь дырявую крышку облаков видны сверкающие камешки звёзд. Снег перестаёт. Но Филька не может узнать места и сказать, где тропа.

Усаживаемся па камни, ждём, когда больше посветлеет. Неодолимое ощущение усталости. Чувствую все суставы, каждую жилку, мышцы, кости и даже самые маленькие косточки, которые никогда не давали о себе звать и теперь обнаружились.

Посветлело. Где-то внизу лениво ворочается ручей. Из темноты встают одинокие лиственницы, купы высоких ерников, бурые россыпи. И вдруг тишину потрясает крик совы. Птица, увидев нас, в испуге закачалась в прозрачном воздухе и растворилась в сумраке.

Филька находит тропу. Она вьётся по склону, скачет с камня на камень, приводит нас на дно расщелины и тут исчезает. Встречающий нас ручей побелел после ночи, точно крутой кипяток. Идём вдоль него. Нам вслед дует холодный ветер. Упругий ольховник весь исхлестался под ним. Мокрая трава лежит покорно, прижавшись к земле.

Расщелина становится всё более волнистой. Узкие места перехвачены россыпями и прорезаны глубокими промоинами. Там, где путь преграждают топкие мари, мы с содроганием погружаемся по колено в воду, бредём дальше.

Впереди над чёрными вершинами гор висит созревшая большая белая луна, впаянная в смутно-синюю полоску неба. Безмолвная, строгая, она, точно вестник чего-то недоброго, висит над нами.

Неровные шаги людей тревожат тишину ночи.

Перебираемся по краям на левый берег, присаживаемся отдохнуть. Помогаем Нине опуститься на камень. Бедняжка, откуда у неё берутся силы! Она не жалуется.

Слева, у подножия отрога, бойко закричала кедровка, первая уловившая признаки рассвета. И тотчас же на ближней лиственнице зашараборила белка. Прыгая с сучка на сучок всё выше и выше, она торопилась увидеть раньше других зорьку.

Мы идём всё медленнее, всё тяжелее. Да, близко рассвет: темнеют деревья и кусты, горы становятся выше и печальнее. Луна уходит в тучи. Редкий туман, зарождающийся на дне расщелины, пытается прикрыть жалкую беспомощную землю.

Вот и посветлело. Там, где тропа пересекает влажную почву, я внимательно присматриваюсь к борозде, протоптанной людьми, ищу след Трофима. Нет, он здесь не проходил. Впереди из-за бокового гребня высовывается вершина Саги, угрюмая, предательски холодная, вся в снегу.

Ещё остается последняя надежда на балаган.

Медлительный свет озаряет восток. Лёгкий ветерок несёт в расщелину утро. Низко над горами плывут тучи, точно полчища раскосмаченных дьяволов.

Всё чаще отрываюсь от своих, бегу вперёд. Недоброе предчувствие ни на минуту уже не покидает меня.

Тропа постепенно набирает высоту. Лес редеет, уступая место россыпям и стланикам. Уже близко подножие Саги. Но нас никто не зовёт, не замечает, да и, судя по поведению Бойки, поблизости никого нет.

Уже давно день, но солнце только что появилось из-за хребта. Свет лёгкими струями проникает к нам на дно расщелины.

Тает снег, бугры румянятся спелой брусникой. Линялою шерстью колонка осыпалась с лиственниц пожелтевшая хвоя. Но напрасно пробудившийся ветерок шевелит жёсткую траву, ищет живое существо, чтобы оно пикнуло, запрыгало или как-то выразило восторг появлению великого светила…

Преодолеваем крутой пригорок. Лямки стискивают плечи, врезаются в напряжённые мышцы. За пригорком, под каменистым склоном, продолговатая поляна, окружённая стланиковой чащей. В углу стоит заброшенный пустой балаган с давнишним огнищем. Поблизости никакого следа человека.

Погасла последняя надежда.

Я никогда не видел на человеческом лице столько скорби и безнадёжности, как у Нины в момент, когда она подходила к пустому балагану. Она не слышит нас, не верит своим глазам, опускается на четвереньки, лезет под балаган и руками сумасшедшей ощупывает подстилку, дальние углы… Потом вдруг роняет голову, прижимается лбом к земле, долго втихомолку плачет.

Я не могу ждать. Сбрасываю рюкзак, зову Бойку, и мы с нею отправляемся вперёд, на вершину. Михаил Михайлович и Филька остаются с Ниной, они пойдут моим следом.

Тропка круто ведет в гору, цепляется за карнизы. На ней никаких следов вчерашнего дня. Порывы ветра лохматят стланики.

Небо хмурое, вызывающее. Безмолвен над нами посиневший простор. Есть ли ещё на земле мрачнее и беднее природа, есть ли более тягостное молчание, чем то, что сгустилось сейчас над Сагой!

Иду с трудом. Не хватает воздуха, задыхаюсь. Кажется, сейчас свалюсь от разрыва сердца. Но идти надо, может быть, Трофим ждёт нас. Великие духи, помогите выйти на вершину, не дайте упасть!..

Вдруг впереди и где-то далеко правее жалобно завыла Бойка, и я внезапно весь наполнился жгучей болью. Ноги как-то сами по себе выносят меня на бровку. Вижу справа, откуда доносится безнадежный вой собаки, летит ворон.

Не заметив меня, он усаживается на вершину лиственницы, важный, довольный. Его чёрный, резкий силуэт на фоне багровой тучи в ветреный день поистине зловещ. Он не торопясь начинает чистить клюв о сучок. Я вскидываю карабин, подвожу под ворона мушку, руки никогда не были такими уверенными и твердыми.

Пуля сбрасывает птицу на землю.

Звук выстрела не успевает смолкнуть, как слышится приглушенный стон оттуда, где только что выла собака. Бегу на звук, сколько есть сил. В голове одна мысль: успеть бы!

Перебегаю лощину, ещё один гребень. Нигде никого. Бегу дальше косогором.

Что-то краснеет на примятом ягеле. Кровь!.. Останавливаюсь, перевожу дух, пригибаюсь, рассматриваю. Вот содран лишайник, изломаны низкорослые рододендроны, вывернуты камни – кто-то трудно полз, оставляя на широком волоке кровавые мазки и следы пальцев. Вижу внизу Бойку. Скатываюсь к ней. Собака подводит меня к рослому стланику, останавливается, поворачивает ко мне умную морду, пропускает вперёд.

За кустом глаза ловят живой бугорок, прикрытый старенькой одежонкой. Узнаю истоптанные сапоги, клок волос на голове, овал спины и широкую кисть правой руки, схватившуюся за ольховник.

– Трофим! – кричу я, подбегая к нему.

Бугорок шевелится, медленно поднимается голова, на изувеченном страданиями лице ни рябинок, ни старого шрама, всё залито сплошной чернотою. И глаз нет – на меня смотрят белые, мёртвые шары.

– Кто тут? – слабо доносится из открытого рта.

– Это я. Что случилось с тобой?

Молчание.

– Ты слышишь меня, Трофим?!

– Ударила гроза, там… – И он силится поднять непослушную руку, показать скрытую теперь для него в вечной темноте вершину.

Трижды стреляю в воздух из карабина, даю знать своим, чтобы они поторопились. Снимаю с себя телогрейку, хочу подложить под больного. Ощупываю его ноги и не верю себе: они холодные. Потрясающе отчетливо и ясно понимаю: прикасаюсь к омертвевшему телу. В эту минуту, равную вечности, душа переполняется великим горем и бессилием.

– Нина, где Нина? – слышу тот же далекий голос.

– Она идёт, сейчас будет здесь.

– Я её жду. – И на его лбу появляется скупой, как роса в засуху, пот.

С трудом поворачиваю его на спину. Грудь разодрана, вся в кровавых следах от острых камней. Не могу нащупать пульс через корку обгоревшей кожи. Куда он, слепой, полз по этому крутому гребню, заваленному угловатыми камнями, без тропы, истекающий кровью?! Какая сила отстраняет от него смерть?!

– Трофим, потерпи, мы спасём тебя, ты ещё будешь жить!.. – Я повторяю эти слова, хочу, чтобы он понял.

Он лежит спокойно, без дыхания. Выпученные глаза бессмысленно смотрят в небо.

Мне жутко. И вдруг сознаю, что от меня уходит самое дорогое, давно ставшее неотъемлемой частью моего существования…

Со мною нет бинта. Расстёгиваю на шее Трофима воротник, смахиваю ладонью с холодного лба пот, расчёсываю пятернею разлохмаченные длинные волосы на голове. Его глаза вовсе не замечают движения рук над ними, продолжают смотреть в небо. Легкая желтизна заливает левую щеку, обращенную ко мне. Я приподнимаю его голову. Нет, не умер. Невероятным усилием он продолжает жить.

– Пить… пить… – шепчут иссохшие губы больного.

Выше, за границей кустарников, виднеется снежное поле. Бегу туда. Соскребаю пальцами с камня мокрый снег, сжимаю в комок. Тороплюсь назад.

Сбегаю по крутяку. День остается хмурым и холодным. Ветер в вышине гонит тучи. Нигде никакого просвета.

Трофим слышит приближающиеся шаги, поднимает голову, пытается опереться на локоть левой руки.

– Кто это? – В его голосе томительное ожидание.

– Я, Трофим. Сейчас напою тебя.

– Где же Нина? – спрашивает он меня и сразу сникает.

– Придёт, клянусь, сейчас будет здесь. – Но мои слова, кажется, не задевают его слуха.

Я набираю в рот снега, потом припадаю к раскрытым губам Трофима. Он медленно глотает воду. Хочу положить его голову себе на колени, но вдруг ясно слышу голос Михаила Михайловича:

– У гу-гу!

– Трофим, Нина идёт!

Больной оживает, пытается приподняться. Невидящими глазами он шарит по пространству. Холодеющими пальцами Трофим ловит мою руку, и я чувствую, как весь он стынет, как невероятным усилием пытается удержать жизнь.

Сердце не слышно. Мне страшно – он умирает. Я освобождаю руку, обнимаю, целую его тёплые губы. Тут, на губах, ещё остатки упрямой жизни, уже вытесненные к самому краю.

– Трофим, ты меня слышишь? Нина близко, крепись, умоляю, крепись!

Он весь напрягается, приподнимает слепую голову.

– Смерть меня подождёт! – И он невероятными усилиями пытается задержать жизнь.

Поднимаюсь на гребень. Вижу своих. Они торопятся ко мне. Впереди бежит Нина. Я ловлю её, прижимаю к груди.

– Где он?

– Трофим умирает, ждёт тебя… Наберись мужества, спокойно проводи его.

Она дико смотрит мне в глаза, вырывается из рук, бежит к лощине.

Я помогаю ей спуститься к стланику. Там она, увидев лежащего на россыпи Трофима, останавливается. Какое-то короткое время Нина колеблется, затем медленно опускается на колени, будто врастает в землю.

– Троша… Что же это?! – её голос обрывается.

Трофим дрожащими кончиками пальцев ощупывает её лицо. Пальцы соскальзывают на правую щеку, находят знакомый, еле заметный шрам.

– Вот… и… дождался… – еле слышно выдыхает он.

Из тучи блеснули косые лучи солнца. Как бы от их прикосновения на лбу у Трофима вдруг исчезли мелкие росинки пота и на лице застыла глубокое спокойствие.

Через час мы перенесли покойника вниз, на крошечную полянку, затянутую бледно-жёлтым ягелем. Филька отправился на вершину гольца – не осталось ли там записи Трофима, а мы с Михаилом Михайловичем должны были готовить могилу.

Место для могилы выбрали под толстой лиственницей, выросшей на небольшом пригорке. Руками содрали растительный покров у основания корней. Затем ножами разрыхляли землю, выбрасывая пригоршнями. Ниже, под землей, оказалась мелкая россыпь. Копали, пока не добрались до скалы.

Кто мог подумать, что здесь, в безлюдных горах, найдет себе могилу Трофим, так страстно любивший жизнь.

Снизу подошёл весь отрад. Людям трудно было поверить, что перед ними лежит мёртвый Трофим. Трофим, умевший преодолевать невероятные трудности, бесстрашный человек. Трофим, которого не могли сломить ни пороги, ни снежные лавины, ни первобытная тайга, ни поднебесные вершины.

На его левой руке часы, уцелевшие от грозы и пожара, продолжали отмерять время, уже не нужное Трофиму. Мы не сняли их: пусть идут с ним в могилу.

Филька ничего не нашёл на гольце, всё сгорело. Принёс только полотнище от палатки. У кого-то из ребят нашлась пара чистого белья. Когда переодевали покойника, я снял с его шеи сафьяновую сумочку, завещанную мне ещё в Аяне. Затем мы завернули его в полотнище. Хоронили по-походному, без гроба.

Чёрные тучи давят на горы. В вышине гудит ветер, точно тысяча арф провожают Трофима в последний путь. Люди стоят на коленях в печальном молчании, склонив обнажённые головы. Никто не говорит, не плачет. На суровых лицах застыла скорбь.

Последней прощается Нина. Молча она опускается на колени, откидывают край плащ-палатки, прикрывающей лицо Трофима, целует в губы, не уронив ни единой слезинки. И пока засыпаем могилу, она стоит у изголовья, точно надгробие.

Пока товарищи будут делать обелиск и ограду, я хочу выйти на вершину Саги, чтобы один на один разобраться во всем, что случилось. Зову Бойку. И как бы ни хмурилось небо, как бы ни стонал ветер по расщелинам, всё это уже, кажется, не трогает, не касается меня.

У края снежного поля мы садимся отдохнуть. Я достаю из кармана сафьяновую сумочку. С чувством необъяснимой тревоги раскрываю её ножом. Внутри оказывается старенькая-старенькая фотография, бережно завернутая в восковую бумагу.

На меня смотрят два чумазых беспризорника – Любка и Трофим. Не могу понять, почему он прятал от меня этот снимок. Заглядываю ещё раз внутрь сумочки, там пусто. Поворачиваю фотографию, и тут приходит совершенно неожиданный ответ: на оборотной стороне снимка детским почерком нацарапано: «Любка и Ермак». Так вот оно что скрывалось в сафьяновой сумочке! Дорогой мой Трофим, ты пережил прошлое, ты был всем нам примером мужества, честности и погиб, когда, казалось, наконец-то всё в жизни уладилось и ты мог познать настоящее счастье. Какая жестокая судьба!..

Поднимаемся с Бойкой по снегу, оставляя на его белизне глубокие вмятины. Падают хребты, шире и дальше уходит горизонт. Сага здесь, в поднебесье, выше всех соседних гольцов, господствует над обширной горной страною. Только теперь на её вершине, как символ победы человека, стоит над бетонным туром пирамида, отстроенная Трофимом – последняя в его жизни.

Почему-то вдруг весь этот безлюдный край стал особенно дорог мне. Тяжело прощаюсь с горами, с дупляными лиственницами, растущими на их склонах, с крошечными ивками.

Когда мы шли сюда, в этот малонаселенный край, перед нами лежало будущее, которое нельзя было предугадать. Теперь и это прошлое. С волнением я смотрю на побеждённое пространство и невольно вспоминаю пережитые невзгоды трудного странствования, горькие неудачи, радости. Всё это было!

Много раз наша жизнь висела на волоске, и нас выручали не случайности, не счастливая судьба, а упрямство и воля к победе.

На этой скудной земле мы много лет проверяли и свои чувства. Улукиткан говорил: «Когда ты хочешь испытать друга, берите с ним котомки, посохи и отправляйтесь в далёкую дорогу, по самой трудной тропе. Если, по пути встретятся голод, болезни, разные неудачи и вы оба дойдёте до конца, – верь ему, он твой друг!» Мы дошли до конца, но не все… Здесь, в безлюдной тайге, остаются могилы наших друзей, честно и мужественно отдавших жизнь на благо своего народа.

Прощайте, горы! Прощай, дорогой Трофим!