Мы с Улукитканом уходим первыми. Он – налегке, но с берданой. У меня за плечами карабин и рюкзак с лепёшками, котелком, кружками.
День начинается погожим утром. С неба льётся благодать – золотая, горячая. Пробудились птицы, букашки, на перекатах веселее зазвенел хрусталь реки.
Идём по левому берегу восточного истока, сжатого крутыми обрывистыми склонами. С шумом он проносится мимо, рассыпается белыми кипящими каскадами. То справа, то слева чередуются оголённые утёсы, и нам часто приходится переходить реку вброд.
Вскоре русло круто поворачивает на север, и мы видим ту самую гигантскую скалу, которой любовались с гольца три дня назад. Отсюда она кажется ещё более могущественной, ещё более мрачной. Сколько понадобилось тысячелетий или миллионов лет, чтобы вырезать в сплошном массиве и отточить с двух сторон такое чудовище!
За крутой излучиной в русле стали попадаться обломки белого мрамора. Они, будто огромные хлопья снега, виднеются сквозь прозрачную воду истока. Неожиданно выходим к водопаду. Какое чудесное зрелище! Представьте себе русло реки, перехваченное отвесной мраморной стеною. Вода, падая сверху тугой скользящей струею, разбивается вдребезги о белые обломки и снова поднимается ввысь столбами радужной пыли, чтобы повторить своё чудесное падение. В изумительной белизне мрамора, в хрустально-чистой воде, в звонких брызгах купаются лучи горячего солнца. Сколько тут света, ярких красок и как удачно все они мешаются. Добавьте к этому ещё голубое небо, тёмные откосы скал, ярко-зелёный береговой брусничник, оконтуривающий белизну пышным бордюром…
Но за водопадом снова нас окружает угрюмая природа. Улукиткан часто останавливается, осматривает всё, оглядывается, но тщетно: ничего не напоминает ему место, где когда-то сложил он каменный балаган.
У ручья мы задерживаемся.
Усевшись на камнях, старик стал перематывать на олочах ремешки.
Ручей ворчит, будто на кого-то гневаясь, сползает по шероховатому дну глубокого каньона. Над ним нависает чаща, дыбятся кривобокие лиственницы и стоят поодаль утёсы-сторожа. Стланиковые крепи надёжно заслонили проход и прикрыли густым сплетением стволов. Буйная лесная поросль карабкается по уступам боковых склонов до карнизов, широкими зелёными волнами перехлёстывая через границу видимого излома.
– Будем тут искать, – говорит Улукиткан.
Пытаемся подняться по руслу ключа. Как он извивается, глубоко врезаясь в монолитную стену откоса! Нам приходится тратить много усилий, чтобы пробираться по узкой щели между огромными глыбами, пролезать под ними или карабкаться на их отполированную поверхность. Ручей скачет с невидимой высоты, то разбиваясь о выступы скал, то зарываясь в разноцветную щебёнку, то снова появляясь, чтобы совершить гигантский прыжок вниз. Стены потные. С нависающих над щелью кустарников капает вода. Камни покрыты слизью. Да и сам воздух пропитан промозглой сыростью.
Мы упрямо продвигаемся вперёд, хотя и очень медленно и очень тяжело. Чаще стали попадаться водопады. Вот и совсем не осталось прохода, и мы вынуждены выбраться наверх. Теперь нас окружает густой непролазный стланик, прикрывающий крупную россыпь. Стволы так густо переплетены, что даже лиственницам здесь негде поселиться, и они, чтобы прорваться вперёд, обходят заросли высоко по склону.
С чувством какой-то неуверенности, почти слепо, мы погружаемся в это огромное море задыхающейся растительности, способной в короткое время измотать силы человека, изорвать одежду, привести его в отчаяние.
И всё же мы, шаг за шагом, поднимаемся выше и выше. Сам себе удивляешься, как согласованно работают ноги и руки. Да и не так уж плохо передвигаться по переплетённым стволам на четвереньках. Правда, это очень утомительно, но не безнадёжно.
На первой прогалине мы остановились передохнуть. Каравану по нашему следу ни за что не пройти, но нас обнадёживает другое: расщелина, что прилегает непосредственно к гигантской скале, по крутизне доступна оленям, если, конечно, прорубить проход сквозь стланиковую чащу, и наша сейчас цель идти вперёд до тех пор, пока не наткнёмся на непреодолимые препятствия или не достигнем вершины ключа, а возможно, и водораздельной линии Станового.
Снова проделываем сложные упражнения на стланике. Солнце высоко, тепло. Природа нежится в пахучей зелени и звуках. Глаза радует бездонная синева неба и южные дали, повитые тончайшей лазоревой дымкой.
Ещё час мы боремся с чащей. Но вот она стала редеть, появились пятна ягеля, и неожиданно кончилась крутизна. Мы оказались на верху первой террасы и удивились, увидев перед собою почти ровную местность, пересекающую всю расщелину шириною чуть ли не в два километра. За ней виднелась вторая терраса, прикрытая густым зелёным лесом. Уж никак мы не рассчитывали увидеть здесь такой красивый уголок. Сразу за краем стланика начинается бугристая марь, прикрытая волнистым бледно-жёлтым лишайником. За ней тайга – густая и пышная! Тёмные ели, белоствольные берёзы, угрюмые лиственницы, и как ни странно, тут же целым полчищем живут стройные осины! Такое смешение редко здесь встречается. Но самое главное – впереди уже нет сплошных стланиковых зарослей, и это радует нас.
Мы вышли к краю мари, остановились. Улукиткан внимательно осмотрел местность.
– Смотри, шибко хороший ягель. Если когда-нибудь это место ходил люди, они непременно тут кормили оленей. – Он задумывается. – Скажи, где бы ты стал табором? – И, не дожидаясь ответа, продолжает: – Вон внизу, видишь, толстый ель, под ней чистый место, сухо, там бы я ночевал.
– А для чего это тебе?
Он удивленно посмотрел на меня.
– Человек, как бы далеко ни ходил, а след от него не отступает. Говорю, если ходил когда-нибудь сюда люди с оленями, они там под елью ночевали или обедали. А ты как думаешь?
– Я бы тоже там остановился. Пойдём посмотрим.
Мы подошли к краю леса, где стояла эта толстая ель, гостеприимно склонившая перед нами свою тёмную крону. Под ней лежали толстым слоем осыпающаяся годами хвоя, а рядом пластом зелёный мох – вот и всё, что мог заметить глаз. Но я очень внимательно приглядываюсь ко всему, хочется в наблюдательности не уступить старику. Однако тут не оказалось ни пней, ни старых затёсов, ни брошенных палок от чумов, ни остатков огнища, и я тороплюсь сделать вывод:
– Видно, эвенки никогда здесь не переходили Становой, иначе они действительно должны были бы остановиться под елью, чтобы покормить оленей.
Но Улукиткан будто и не слышал моих слов, он не умел так быстро решать задачи. Как оказалось, его малюсенькие, но быстрые глаза искали не прямых доказательств пребывания здесь людей, а каких-то непонятных для меня нарушений общей гармонии местности.
Прежде всего Улукиткан обратил внимание на бугорок под мхом, рядом с елью. Он был чуть заметен и по форме ничем не отличался от тысячи бугорков на марях.
Я подошёл к старику и помог ему содрать мох. Под ним оказались два продолговатых камня, положенных на расстоянии полуметра друг от друга. Старик улыбнулся.
– Видишь? – сказал он, обрадованный.
– Вижу. Камни.
– Камни-то камни, однако, близко таких нет, их носил люди, – убеждённо говорит старик.
Я смотрю на них и сверху, и с боков, но, хоть убей, ничего не могу подметить – обыкновенные камни, необтесанные. А сам думаю: хорошо бы на этот раз мне ошибиться. Улукиткан безнадёжно качает головой и, не говоря ни слова, продолжает своё обследование. Мне ничего не остаётся, как наблюдать за ним. Наконец, он подходит к ели, и снова улыбка освещает его лицо.
– Иди, смотри и думай, как это получилось, – говорит старик, ткнув в нарост на стволе ели, примерно на высоте немного меньше двух метров от земли.
Нарост продолговатый, напоминает сжатые губы и еле заметен на стволе.
– Тут была какая-то рана, со временем кора затянула её. Ты думаешь, её сделал человек?
– Зачем думаю? Знаю. Он вбил в дерево колышек, котелок вешал, ремни вешал, всякий разный вещи. Потом колышек сгнил, упал, а место заросло корою. Давай хорошо смотри, может, колышек ещё не пропал совсем, – и старик стал посохом разрывать под елкой многолетние наслоения хвои.
В выемке между толстых корней он нашёл кости. Время изъело их, они позеленели, но без труда можно было угадать, что это остатки седла. Теперь не было сомнения: здесь когда-то были люди! Внимательно рассматривая, мы нашли на кости вырезанные два креста. И Улукиткан вдруг помрачнел. Что-то они напоминали ему, или он прочёл на жалких остатках кости какую-то трагедию?
Старик с ещё большим вниманием осматривает ель, топчется возле камней, что-то додумывает, видимо, ему ещё не всё ясно. А я доволен, что найдены следы пребывания людей, что наконец-то, может быть, мы находимся на правильном пути к перевалу. Снимаю котомку, собираю сушник, разжигаю костёр. На душе вдруг становится необыкновенно легко, и даже окружающие нас скалы потеряли свой суровый облик.
– Чай варить будем, это хорошо… – говорит Улукиткан, снимая с плеча бердану и присаживаясь к огню. – Как думаешь, если люди был тут и надо было тут надолго вещи положить, какое место он выбирал для лабаза?
– Я бы сделал лабаз вон там, в чаще, – и показываю ему на густой ельник.
– Ага. Может, и там… Мало-мало кушаем, потом искать будем.
– Что искать?
– Лабаз.
– Какой? – удивляюсь я.
– Ты хорошо смотрел, а голова работай плохо. Помнишь, Осикта говорил, один люди, имя его Карарбах, давно-давно ходил через Становой, назад не вернулся. Это он тут табором стоял.
– Да ты что, Улукиткан! Ведь это было лет тридцать назад, а то и больше, как можно угадать, что тут была стоянка Карарбаха?
Он смеётся.
– Говорю тебе, где бы человек ни ходил, след от него не отстанет. Разве не видишь? Рог, что лежал под елью, он от седла. А на нём что вырезано? Два креста. Это родовая метка Карарбаха, я знаю. Хороший люди был, шибко жалко.
– Он что, умер? – удивился я.
– Однако, пропал. Тут ему беда случился большой, вот и не вернулся…
И старик стал рассказывать, последовательно восстанавливать картину происшедших здесь так много лет назад событий. Никогда ещё он так меня не поражал своей способностью логически анализировать неприметные для нас факты.
– Если глаза твои не знают, что видят, пусть уши помогут им. Слушай, старик будет толмачить. Я искал тут огнище, а его нет, значит, у Карарбаха не было чума. Однако, без огня люди жить не могут. Как думаешь, зачем он сюда два камня принёс, рядом положил?.. Не знаешь? Тут стояла его палатка, а на камнях железная печь. Посмотри, с какой стороны около камня есть уголь. В той стороне у печки дверцы были и выход из палатки. Теперь ты понимаешь? Иди, найди уголь.
Действительно, возле одного камня я под мхом нашёл несколько угольков и легко представил, как стояла печь и палатка.
– Теперь слушай и думай, почему Карарбах оставил тут на колышке сёдла? Оленей потерял! Такие седла из рога и кости эвенк зря не бросит. Вот я и думаю: если он всех оленей потерял, то вещи бросил тут в ельнике; не всех потерял – ушёл через перевал дальше. Но Карарбаха потом у нас ничей глаз не видел, значит пропал он за перевалом. Ах, жалко! Хороший люди был. Ты вари чай, а я смотреть буду, нет ли близко лабаза…
И старик ушёл в ельник.
Уже полдень. Млеет тайга, облитая золотой благодатью солнца. Резвясь, шалят сквозные ветерки. В небесной лазури ни единого облачка. В природе – сонливый покой. Кажется, надолго установилась погода.
Где же взять воды для чая? Ручей шумит далеко и глубоко в щели. Разве посмотреть, нет ли на мари льда? Беру топор, сдираю толстый мох. Под ним оказывается вечная мерзлота. Это уже выход из положения! Срубаю верхний слой, добираюсь до коренного льда, набираю его полный котелок, а сам думаю: вот это будет чай! Ведь льду, вероятно, много тысяч лет!
В те далекие времена, вероятно, здесь, где сейчас марь, было озеро. Может быть, перед тем, как ему замерзнуть навечно, из него пили воду мамонты, гигантские олени или какие-нибудь другие доисторические животные…
Улукиткан вернулся с находками: принёс изъеденные ржавчиной кусок железа от печки и котёл, роговые кольца от узд и всякую мелочь.
– Видишь? – говорит он. – Улукиткан не зря думал. Карарбах потерял всех оленей, вернулся назад на Зею. Без оленей зачем ему идти за перевал? А потки положил на маленький лабаз, видно, хотел скоро прийти за ними, но смерть поймала его раньше. Лабаз давно упал, всё сгнило, только это осталось. – И старик бросил всё на землю.
Решаем подняться на вторую террасу, чтобы окончательно убедиться в наличии прохода. Пересекаем ельник, выходим к шумливому ручью. Он падает с террасы, дробится о подстерегающие его внизу камни и прозрачными струями, сочится между валунов. Столбы пыли окутывают водопад, береговую зелень, и кажется, будто здесь, в каменной щели, купаются призраки, взмахивая прозрачными крыльями.
Мы ещё не подошли к водопаду, как ветерок набросил какой-то знакомый запах цветов, да такой сильный и приятный, что мы с Улукитканом остановились. Здесь, в суровом крае, цветы почти без аромата, это не юг, где растительность соревнуется не только в формах, но и в запахах. И вот такая радость – где-то близко живёт пахучее растение! Где оно? Какое? Мы без сговора идём навстречу запаху.
Да ведь это душистый рододендрон! – вдруг осенила меня мысль. С этими цветами я встречался на белогорьях Восточного Саяна. Даже там, среди пышных альпийских лугов, среди благоухающей зелени, он – самый душистый цветок, и запах его человек улавливает на большом расстоянии.
Запах привёл нас к водопаду. На высоком каменистом борту, среди мелкого стланика мы увидели заросли душистого рододендрона. Это низкорослое многолетнее растение, характерное для гольцовой зоны гор, растёт по россыпям. Мелкие бледно-розовые и белые цветы издают резкий запах. В нём и ванильная пряность, и гвоздичная свежесть, и ещё что-то, присущее только этому виду рододендрона. Я набиваю им рюкзак.
Как обрадуется Василий Николаевич, увидев этот цветок! На Восточном Саяне, где он родился и где в погоне за соболем и в охоте на марала прошли его молодые годы, душистый рододендрон называется «белогорским чаем». Его заваривают кипятком и пьют как чай. Бледно-розовые цветочки напомнят моему другу родные горы.
Ниже водопада переходим ручей и начинаем подниматься за террасу. Подъём крутой, по густому ельнику. Пол мягкий, почти нет камней. Это радует и обнадёживает нас. За крутизной снова равнина с ворчливым ручейком, видна третья терраса – вероятно, последняя. По ней лепится мелкий лес, спускаются к подножию «свежие» полосы россыпей. Теперь хорошо обозначилась седловина, образовавшаяся между сильно разрушенными скалами. Тут глазу простор.
Нет сомнения, мы находимся на том самом пути, по которому шёл в детстве Улукиткан. Но старик всё ещё присматривается, прощупывает напряжённым взглядом рельеф, что-то ищет.
Мы поднимаемся на одну из возвышенностей (морену) на краю террасы, смотрим на свой след, на юг, и перед нами распахивается даль, вправленная с боков в строгую рамку ближних скал. Тёмные хребты с облезлыми вершинами пересекают широкое пространство, поднимаются крепостными валами, грозными утёсами, чтобы преградить путь Зее, священной дочери эвенков. Но не укараулили её, недосмотрели: убаюкали их ветры весенние да туманы долгие. По эвенкийским преданиям, проточила Зея гранит, раздвинула горы и вырвалась на простор. И мы видим с террасы, как убегает вдаль меж темных хребтов её текучий голубой хрусталь.
Улукиткан садится на камень и долго смотрит вдаль, протирая дрожащими руками глаза. Жёсткие брови хмурятся, а в глазах блестит что-то хорошее, тёплое, словно он сделал какое-то важное открытие. Хочет старик что-то сказать и не может, кажется, вспыхнувшие мысли затуманили ему голову. Но вот он выпрямляется и, ткнув кривым пальцем в пространство, взволнованно произносит:
– Всё это я видел давно-давно, когда с матерью переходил Становой. С тех пор прошло много времени, я стал совсем другой, а эти скалы, вот тот голец и всё-всё как было раньше, так и осталось. Значит, сон не обманул, нашли перевал. Теперь ходить дальше нам не надо, поверь старику, проход через хребет тут!
– Ты уверен, что сон помог нам?
– Что ты за люди, – возмутился старик. – Три каменные цветка, что я во сне положил в котомку, расклевали птицы. Правда? Это – три дня, что мы с тобою напрасно ходили по горам. Четвёртый цветок я унёс с собою – это наше счастье. Скажи, разве не на четвёртый день мы нашли проход? Как можно сну не верить! Без веры даже сильный человек всё равно, что упавший лист: куда хочет, туда и несёт его ветер.
Солнце косыми лучами греет костлявую грудь старика, ветер тёплый, южный ласково шевелит седеющие пряди волос на его голове. А вокруг так хорошо, так просторно, как никогда не было в этих горах.
Отдохнув с полчаса на верху второй террасы, мы отправляемся в обратный путь. Улукиткан идёт впереди. Теперь в его движениях уверенность, он спокоен. Старик намечает между камней будущую тропу для каравана. Я делаю топором затёсы на деревьях. На этот раз мы окончательно убедились, что подъём на верх первой террасы вполне возможен с оленями, но придётся приложить много усилий, чтобы прорубить проход сквозь чащу леса, покрывающую эту террасу.
Так был открыт забытый эвенками проход через Становой, сослуживший добрую службу в течение многих последующих лет нам и другим экспедициям, работавшим в этом районе.
В лагерь вернулись до захода солнца. Василий Николаевич с Лихановым ушли на охоту на тот самый голец, куда ходили мы с Улукитканом в первый день, но ещё не вернулись. Вспыхнул костёр, закипел чайник; мы ещё не успели взяться за кружки, как вскочил Кучум и насторожился. Из чащи появилась Бойка. Она с разбега бросилась ко мне, лизнула Улукиткана, затем подошла к сыну. Тот обнюхал её всю: губы, шею, бока, грудь, и я подумал: вероятно, Кучум пытается угадать, где была мать, какие события её сопровождали и довольна ли она своей прогулкой.
– Геннадий, – говорит Улукиткан, – надо много дров готовить, сегодня долгий ночь будет.
– Почему долгий, разве ты не устал?
– Устал, да ничего. Василий зверя убил, зубам работы хватит на всю ночь. Мясо есть, так сон в обиде не бывает.
– Откуда ты узнал? – удивляюсь я.
– А разве ты не видишь, как долго Кучум обнюхивает Бойку, она принесла запах убитого зверя, иначе он даже не подошёл бы к ней. Василий обязательно убил, – уверенно заявляет старик.
А в это время слышится треск сучьев, шаги, раздвигается чаща. На поляну выходят Лиханов и Василий Николаевич, на сгорбленных спинах они несут по полтуши барана.
Мы помогаем охотникам снять добычу. Лагерь оживляется. Вспыхивает обновлённый костёр, гремит посуда. От радости не знаем, куда посадить Лиханова и Василия Николаевича. Они принесли в лагерь запах свежей баранины, растревожили наши аппетиты. Да разве только наши? Посмотрите, как Кучум нацелил глаза на куски, облизывается, сгоняя с губ набегающую слюну.
Над огнем повис тяжёлый котёл. Пополз по тайге запах парного мяса. Люди повеселели и оттого, что наконец-то найден перевал, и оттого, что к ужину будет, наконец, подана ароматная баранина именно в этот торжественный день! Тут уж было за что выпить по стопке коньяку.
Я не ошибусь, если скажу, что среди парнокопытных зверей, заселяющих обширную Сибирь, мясо снежного барана по вкусу не имеет себе равного. В нём к знакомому запаху обыкновенной баранины примешивается тонкий, свежий аромат альпийских лугов.
Мы долго сидим за ужином. Над лагерем трепетно и ярко мерцают звёзды. Дремлют утёсы-великаны. Молчит, задумавшись, старушка тайга. Живет только костёр да людской говор… Вот когда я – за много дней нашего путешествия – усну спокойно, с полным сознанием того, что наши усилия увенчались успехом.
– Ты что-то, Улукиткан, грустный? Нездоров, что ли?.. – спрашиваю я старика, когда мы остаемся вдвоём у затухающего костра.
Он смотрит на меня спокойно, но глаза печальные.
Молчит, хмурятся густые брови. Мысли где-то далеко. Но вот морщины на его лице как бы оживают.
– Улукиткан обещал тебе показать перевал? Показал. Теперь сердце старика не болит, можно оставить твой табор. Стар я идти дальше. Зачем уносить свою могилу так далеко от мест, где вся жизнь…
– Неужели ты, Улукиткан, решил нас покинуть? Ты же хотел на перевале поохотиться за бараном… – перебиваю я его.
– Человек хочет много, да руки короткие. У оленя одна думка – ягель; у меня одно горе – старость. Куда мне с ней идти? Кому надо моё горе!
– Ты плохо себя чувствуешь? Скажи, что болит, я дам лекарство, а утром вызову по радио врача.
– Нет, не надо. Сколько латок не клади на старые штаны, они новыми не будут.
– Почему же ты так вдруг засобирался?..
– Далеко уйдём – не выдержу, опять беды со мною наберёшься. Отпусти старика, – и он строгим, просящим взглядом посмотрел на меня.
Рядом гасли последние вспышки костра. От реки полз туман седыми лохмами. Наступило самое глухое время ночи: без звуков, без шороха, и только где-то за тёмными грядами лиственниц невнятным шепотком играли бубенцы да изредка властно ухал филин.
Мы оба молчим. Меня этот разговор застал врасплох. Я не ожидал, что старик преподнесёт мне такой неприятный сюрприз. Ведь и ему не так легко проститься с нами. И мне невольно вспомнился наш длинный тяжёлый путь по скупой, забытой людьми земле: купуринские наледи, пурга на перевале, сон под снегом. Мысль о том, что нас покидает человек, которому мы все обязаны своим успехом, а я и жизнью – больно сжала сердце.
Но имею ли я право уговаривать старика? За восемьдесят лет своей жизни он научился управлять собою. Пусть решает сам, как ему лучше поступить.
Всё это нагрянуло неожиданно, и я не могу прийти в себя. А старик, понурив голову, сидит задумчивый, но живая игра морщин да содрогание ресниц и губ выдают внутреннюю борьбу – видно, и у него тугой косой сплелись мысли…
– Ты о чём сейчас думаешь, Улукиткан? – не выдерживаю я.
Он поднимает на меня печальные глаза:
– Надо бы самому проводить вас за хребет, да не вернуться мне одному. Вот и думаю, как пойдёте дальше – места дикие, горы, чаща. Не везде реки бродить можно. Сердце моё долго болеть будет.
– Нам нелегко будет без тебя, Улукиткан.
Старик проводит рукой по морщинистому лбу, словно хочет отстранить какие-то мысли:
– Ты напрасно думаешь, если дятел не стукнет, то день не начнется. Как-нибудь пройдёте, а старика не тащи дальше… Когда нет пороха, ружьё – только тяжесть.
– Хорошо, Улукиткан, ты поступишь так, как подсказывает тебе твоё сердце. Ты слишком много сделал для нас, чтобы мы не согласились с твоим решением. Я верю в твое желание сопровождать нас и дальше, но ты действительно уже не в том возрасте, чтобы слепо подчиняться желанию. Уж если ты решаешься вернуться, скажи, что тебе нужно для обратного пути?
– Пусть Майка пойдет со мною, она принесла мне много счастья, больше старику ничего не надо.
– Майка пойдёт с тобою, и ты возьмёшь всё необходимое, чтобы в пути не думать об одежде и пище, а об остальном мы побеспокоимся сами. Не думал я, Улукиткан, что сегодняшний счастливый день закончится для нас так печально… Тяжело расставаться с тобой…
– Когда я был слепой, то узнал своих друзей; мне тоже больно бросить их, да что поделаешь. Старый люди всё равно что птица без крыльев. Ты не обижайся… – и Улукиткан, растревожив головёшкой затухающий костёр, долго смотрел, как тлели в синеватых вспышках угли.
Теперь я окончательно поверил, что старик всерьёз решил покинуть наш табор. Жалко было расставаться и с Майкой. Уходит от нас самое пожилое, мудрое, чей опыт оберегал нас от многих неприятностей, и самое молодое, радовавшее нас жизненной свежестью, приносившее нам немало приятных минут!
Пора спать.
…Когда я проснулся, все были на ногах. Из тайги к дымокурам пришли олени. На огне доваривался завтрак. Первая мысль была об Улукиткане. Я оделся и вышел из палатки со слабой надеждой, что он за ночь изменил своё решение. Но старик уже собрался в обратный путь. Одет он был точно так же, как при первой нашей встрече на зейской косе: на нём была всё та же старенькая дошка, вся в заплатках, без шерсти, со следами костров, дождей, длительных походов и лосёвые штаны, перехваченные ремешками ниже колен. На ногах новые олочи, будто нарочно припасённые для этого случая. Спецодежда, в которой он ходил последнее время, была упакована с продуктами и всякой дорожной мелочью в потках. Всё это без слов говорило о непоколебимом решении старика.
Кто поведёт теперь наш караван к перевалу, кто найдёт проходы, переправы, кто предскажет погоду, кто тёплыми словами отогреет наши загрубевшие сердца в тяжёлые минуты! Конечно, поведёт Лиханов. Но старик слишком избаловал нас своей заботой, чтобы мы могли скоро забыть о его отсутствии.
За завтраком решаем вопросы нашего дальнейшего путешествия к Алданскому нагорью. Выслушиваем длинное напутствие Улукиткана. Не надеется старик на наш опыт, тревожится за нашу судьбу, обо всём хочет предупредить, и от неуверенности за благополучный исход нашего предприятия у него болезненно морщится лицо.
Но день торопит нас. Уже свёрнуты палатки, налажены вьюки. Все мы готовы покинуть лагерь, чтобы продолжить своё путешествие. Помощником Лиханову будет Василий Николаевич. Чтобы не задерживать караван на подъёме через заросли, я пойду с Геннадием вперёд. Мы прорубим лазейку через стланик до верха первой террасы, а часа через три нашим следом Лиханов поведёт завьюченных оленей.
И вот наступила минута прощанья с Улукитканом. Я чувствую, как что-то тяжёлое клубком подкатывается к горлу, в мыслях чехарда, язык не находит нужных слов. А старик стоит у костра, сложив на животе сцепленные пальцами руки, всё такой же маленький, щупленький и как всегда покорный. Он пытается улыбнуться, но глаза вдруг начинают мигать часто-часто и губы дрожат. Он подходит ко мне, обеими руками берёт мою руку, хочет что-то сказать… И не может…
– Мы всегда будем вспоминать тебя, Улукиткан, как лучшего друга, – говорю я. – Ты много сделал нам, многому научил, ты заставил нас полюбить свой замечательный народ и этот дикий край. Спасибо тебе за всё! На перевале мы выложим большой тур в честь нашей признательности тебе. В нём я оставлю записку: «Перевал этот открыт Улукитканом». Пусть те, кто будет пользоваться им, благодарят тебя. Скажи, что ты хочешь, и я выполню твоё желание!
Улукиткан держит мою руку, пристально смотрит мне в глаза, и я вижу, как по его лицу расплывается теплота.
– Сердце лучше слышит, чем ухо, лучше видит, чем глаз, ему больно покидать ваш табор. Теперь наши дороги разные: твоя тропа уйдёт далеко за хребет, а моя совсем в другую сторону. Ты спрашиваешь, что бы хотел Улукиткан? Пусть ещё раз когда-нибудь моё сердце услышит твой голос. – Он помолчал, сдвинул жёсткие брови и продолжал: – Помни, если на твоём пути будут удачи, даже много – не гордись. Но если постигнет горе, не теряй головы, без него счастья не бывает. Не забудь, что толмачил тебе старый Улукиткан…
…Я ухожу с Геннадием. В тайге тихо, лишь под ногами шуршит густой брусничник. На повороте оглядываюсь. У костра одиноко стоит Улукиткан, машет нам на прощанье шапкой. Он покинет лагерь последним, после того, как караван тронется к перевалу.
Наша задача – наметить более плавный подъём на перевал и прорубить проход сквозь стланиковые крепи, по которому можно будет пройти гружёному каравану и по которому позднее полевые подразделения экспедиции смогут внести наверх тяжёлые геодезические инструменты.
Потянулась тропа от табора по восточному истоку до исполинской скалы, полезла наверх по уступам в гущу зелени. От стука топоров пробудилась тайга. Заплясало по утёсам голосистое эхо, пополз по ущелью чужой, незнакомый звук.
И словно угадав в них шаги человека, в недобром предчувствии застонали скалы.
Ощетинился стланик, встал непролазной стеною. Поползли навстречу россыпи. Но невозможно сломить упорство людей, уже поверивших в благополучный исход дела.
В чистом, звонком воздухе не смолкает стук топоров, и треск падающих деревьев отдаётся в глубине ущелья глухим недобрым ворчанием. Мы работаем с полным воодушевлением, с полным сознанием того, что делаем тропу в эти дикие, ещё не потревоженные человеком, горы. Может быть, этой тропою откроется первая страница большой летописи о покорении и всестороннем изучении Станового.
Руки давно устали. Много раз мы садились отдохнуть, пока не миновали крутизну. Как только оказались на верху террасы, стланики поредели, разорвались, и скоро показалась марь. Не успели ещё мы выйти на неё, как снизу послышался крик погонщиков. Караван поднимается на верх террасы. Я иду ему навстречу…
Бедные олени! На них жалко смотреть: из открытых ртов свисают длинные языки, в глазах муть, при малейшей остановке они ложатся и их очень трудно заставить встать.
После короткого совещания решаемся заночевать здесь. Лиханов выводит караван на марь, останавливается, осматривает место, ищет, где бы поудобнее стать табором, и так же, как и мы вчера с Улукитканом, направляется к той самой ели, где была стоянка Карарбаха. Развьючиваем оленей, отпускаем их на корм. На стоянке всегда всем хватает работы: кто таскает дрова, кто бежит за водой.
Во время обеда я вдруг замечаю, что Лиханов, доставший уже не первый большой кусок баранины с костью и поднесший его ко рту, вдруг замирает с открытым ртом. Глаза устремлены вдаль, на склон горы. Мы все разом поворачиваемся и смотрим туда и тоже замираем: по нашей, хорошо протоптанной тропе, запыхавшись, бежит усталая Майка! Все поднимаемся и ждём – не появится ли следом за ней и Улукиткан?
А Майка, выскочив на марь и увидав пасущихся оленей, палатки, дымокуры, людей – словом, всё то, что окружало её с рождения, к чему она привыкла, вдруг остановилась. В её застывшей позе, в раздутых ноздрях, в больших чёрных глазах, даже в дыхании – радость.
Вот она уже возле оленей. Не знает, возле кого остановиться, протяжно кричит. Затем Майка подбегает к костру и долго осматривает всех нас своими большими наивными глазами.
– Ах ты, бездомница, раньше бросила мать, теперь вон и Улукиткана! – строго говорит Лиханов.
А та, будто вдруг вспомнив, что ещё не всё сообщила оленям, бросается к стаду, и оттуда долго доносится её отрывистый крик.
Мы привыкли к ней, к её шалостям, к её крику, и присутствие её нам приятно.
Но мы знали и другое: она своим исчезновением принесла большое горе Улукиткану! Ведь старик будет думать, что она ушла от него потому, что не в силах предотвратить несчастье, которое, значит, лежит на его пути домой.
– Что же будем делать с Майкой? – обращаюсь я ко всем.
– Надо её вернуть старику… – говорит Василий Николаевич.
Лиханов неодобрительно качает головой.
– Как догонишь? Если Майку привязать к ездовому оленю – она задушится, не пойдёт. Значит надо гнать всё стадо, а зачем напрасно мучить оленей? Старик теперь далеко. Он обязательно обманет злого духа харги, как-нибудь попадёт домой.
И мы решаем: пусть Майка остаётся с нами. После обеда мы с Геннадием взялись за топоры, чтобы прорубить тропу на перевал. А Лиханов с Василием Николаевичем отправились вниз за оставшимся грузом.
Верх первой террасы, где мы стали лагерем, представляет собою слегка наклонную площадку, прикрытую зарослями смешанного леса. Тут и ель, и берёза, и лиственница, и рябина, и ольха, и неизменный стланик. Словом, всё, что произрастает по обширной Зейской долине, собрано на этой небольшой площадке и, несмотря на большую высоту по отношению к уровню моря, деревья чувствуют себя здесь неплохо. Вероятно, этому способствует почва, на которой они поселились, и то, что терраса защищена с трёх сторон высоченными скалами, и сюда не проникают губительные северные ветры.
Здесь нам идти легче. Тропа пронизала ельник, пробежала вверх по ключу почти до водопада, перебралась на правый берег и стала карабкаться по крутяку на верх второй террасы. Хорошо, что на этом подъёме нет россыпи.
Не торопясь, выискивая более доступный проход, мы поднимаемся всё выше и выше. Тайга заметно редеет. С боков от полуразрушенных скал всё глубже вклиниваются россыпи. Пятнами желтеет по склонам ягель. Становится просторнее. Но нас постигает неудача. Мы уже выбрались к границе леса и были совсем недалеко от перевала, как с восточных вершин сполз к нам холодный туман. Он принёс мелкий, спорый дождь, и мы повернули обратно, не достигнув седловины.
Спускаемся быстро. Навстречу из глубоких ложбин выползает зловещая темень. Срывается ветер. Дождь усиливается, и пока мы добирались до нижней террасы, он исхлестал нас так, что сухой нитки не осталось. Задурил и ключ. Промешкай немного, и нам трудно было бы его перебрести.
Мы в ельнике. Уже не идём, а бежим. Холод пронизывает тело. Тайга шумит глухо, сонно. Сгущается ночь. Но скоро табор, там затишье, горячий чай и тёплая постель. Вот и огонек просверлил темноту, пронизал кроны деревьев. Он манит к себе. Свет костра отпугивает мрак наступившей ночи. Но… что это? По ягелю бродит Майка… одна… Не привиденье ли это? А где же олени? Наши, видно, ещё не вернулись с грузом, часть которого оставили вчера ниже. Неужели Майка убежала и от них?
Мы выходим из чащи почти у самого табора. Никого нет, где-то далеко внизу слышатся крики погонщиков. Но, судя по тому, как весело пляшет пламя костра, как дружно потрескивают только что подложенные в огонь дрова, кто-то оставался на таборе. К тому же чьи-то заботливые руки приготовили возле огня вешала для просушки одежды. Мы в недоумении. Но вот из темноты к свету выходит человек… маленький, слегка сгорбленный… в знакомой одежде. В руках он держит ведро с водою.
– Улукиткан?! Ты ли это? – изумленно кричу я старику, охваченный радостью.
Он опускает ведро на землю, молча подаёт мне сухую руку. Я догадываюсь, что Улукиткан вернулся совсем, и не могу удержаться, чтобы не обнять, не дать почувствовать старому эвенку, как дорог он нам. Я крепко обхватываю руками щуплое тело Улукиткана и долго тискаю… Посторонний человек мог бы подумать, что мы не виделись с ним целую вечность.
– Майка убежала от меня, – тихо говорит старик, – и я вернулся. Может, верно, я не должен бросать вас в этих горах. Если счастье не хочет идти со мною, я должен идти за ним.
Уже близко слышится крик Лиханова, к табору подходит караван. Мы помогаем развьючивать уставших животных и отпускаем их на корм. А дождь всё идёт и идёт. Запал, будто растаял, ветерок, поникла тайга. Всё безнадёжно опечалилось. Но под елью сухо. Как приятно тепло большого костра!
Огонь нагоняет сон, но прежде нужно обсушиться. Мы раздеваемся, развешиваем одежду и полуголые окружаем костёр.
Пламя весело лижет пугливую тьму. С веток падают тяжёлые капли влаги. Освещённые дрожащими бликами огня, все мы кажемся странными существами: скорее походим на каких-то горных духов, спасающихся под елью от непогоды.
Утро встретило нас мелким дождём. Надо идти. Мы не имеем права в своих походах рассчитывать только на хорошую погоду, на надёжную тропу. Нас ничто не должно пугать, мы должны обладать достаточным равнодушием ко всяким неприятностям, тогда и сон возле костра, и трудности похода, и даже пригорелые остатки каши на дне котелка покажутся большим наслаждением, которое никогда не испытываешь, живя в городе.
Когда всё было готово, Улукиткан надел плащ, подпоясался, подтянул ремешки на олочах и из потки достал свою старенькую шапку. Караван тронулся. Крик погонщиков, треск сучьев под ногами оленей, людской говор не могли разбудить эхо. На небе вдруг исчезли обнадёживающие просветы. Туман свалился в лощину и накрыл нас. Сразу стало холодно и сыро.
Олени еле плетутся по скользкому подъёму. За туманом ничего не видно, кроме небольшого мокрого клочка земли под ногами да контура прорубленной вчера просеки. Настроение у всех кислое. Одно утешение, что с каждым шагом, пусть он тяжёл и очень медлителен, мы приближаемся к перевалу.
Три часа продолжается подъём. За это время перестал дождь, и лучи солнца нижут голубые проталины. Мы уже высоко. Ближе синеет просторное небо. Подступ к перевалу свободен от леса. Некрутой каменистый склон заплетён полярной берёзкой, стлаником, ольхой. Выше кустарники редеют, мельчают и совсем исчезают. На седловину выбегают только низкорослые стланики, и там же, в камнях, можно увидеть густо сплетённые рододендроны.
Перевал представляет собою довольно широкую седловину, заключённую между расступившимися отрогами. Справа и слева глубокие прорезы, по которым можно, не поднимаясь на верх седла, пройти на противоположную сторону. Я останавливаюсь: куда идти? Снизу трудно угадать, по какой щели легче провести оленей. Решаюсь вначале обследовать левую. Она мне кажется более доступной.
Вижу, Улукиткан нацеливается пройти этой же щелью. Уже берём последнюю крутизну.
Вот мы и в щели. Она подводит нас к небольшому озерку, обросшему мелкой осокой и помутневшему от пробежавшего недавно по нему стада снежных баранов. Узнаём, что ручеёк из озерка течёт на север.
Значит, мы действительно на перевале.
В тишину врываются мой и Василия Николаевича выстрелы, громкое «ура». Улукиткан тоже закладывает в свою бердану патрон, приподнимает к небу ствол, долго чекает затвором, но ружьё упорно молчит…
Караван спускается по ручейку и попадает на заболоченную площадку, почти ровную, усеянную кочками. Идти ниже нет смысла. Обходим болото по верхнему краю и останавливаемся всего в двухстах метрах от оставленного перевала, на крошечной лужайке, среди рослых стлаников.
Солнце ещё высоко. Не торопясь ставим палатки, развешиваем для просушки одежду, спальные мешки, вещи, продукты. Я пользуюсь безветрием, раскладываю на брезенте гербарий, добытых птиц. В таком цветном оформлении наш лагерь имеет совершенно необычный вид и напоминает цыганский табор. Мы не нашли здесь ни огнища, ни остатков чума, ни затёсов. Может быть, впервые в этом диком уголке гор застучал топор, и появились пни, и землю обогрел костёр.
Нам предстоит прожить на перевале несколько дней. Надо разрешить ряд технических вопросов, связанных с проведением геодезических работ в этом районе Станового. Да и люди заслужили передышку после длительной кочевой жизни. В какой-то степени своим существованием здесь, в этой дикой горной стране, мы действительно напоминали кочевников. Только одно остаётся в нас непоколебимым от начала путешествия – желание двигаться вперёд.
Но чтобы передышка не была скучной, решаем сегодняшний день посвятить личным делам. Нужно серьёзно заняться стиркой, починкой – да мало ли каких дел накапливается за время похода! Нашу обувь буквально съедают камни, сырость, одежду рвёт чаща. Тут уж чуть прозевай, не зашей, не завяжи вовремя – и тайга вмиг разденет догола, не пожалеет. Необходимость научила нас без посторонней помощи вести хозяйство, каждый сам для себя и сапожник, и портной, и повар, и пекарь.
Среди всех я самый богатый человек – на моих штанах ещё есть место для заплаток. Куда хуже дела у Василия Николаевича, он свои штаны износил донельзя, надо бы выбросить, так нет, жалко.
Хочется здесь пополнить свою коллекцию несколькими хорошими экземплярами снежных баранов, собрать растения, поселившиеся на этих скудных склонах гор, в цирках, на скалах. Всё это, несомненно, сулит много интересных встреч, впечатлений, и при мысли об этом загораешься нетерпением скорее надеть на плечи рюкзак, взять посох, карабин и – айда к вершинам! Они зовут, манят. Главное, не разгневалось бы на путешественников небо, от него зависит наш успех. Затем мы продолжим своё путешествие дальше на север.
Наша цель в этом маршруте, как я уже говорил – помимо технических задач, найти проход через Становой от Зейской долины до Алданского нагорья.
Половина задачи выполнена. Это радует, когда оглядываешься на пройденный путь. Будущее же по-прежнему остаётся неизвестным и тревожным. Но разве не в этой неизвестности завтрашнего дня заманчивость жизни путешественника?
От перевала на север тянется глубокое ущелье, сдавленное скалистыми гребнями. По нему-то мы и пойдём. Там, на севере, за синевой гор, где круто обрываются отроги хребта, покоится большое озеро Токо. От него начинается Алданское нагорье.
Мы успели пообедать, натаскать большой ворох дров, убрать просушенные вещи, но день ещё не кончился. На западе копились перистые лоскуты разорванных туч, и лишь когда солнце задернулось одной из них, окружающее помрачнело.
Из каких-то глубин, словно дыхание настывшей земли, струями полилась прохлада, и тотчас же над горами, над тёмно-зелёным руном стлаников засинел воздух. Кукушка не торопясь отбила первый вечерний час.
Вижу, Улукиткан молча зовёт меня к себе, кривым пальцем предупреждает: будь осторожен и таинственно показывает на восточный край седловины перевала:
– Смотри, там стадо баранов. Хочет ходить через седло на другой сторона, да нас заметил.
Действительно, там кто-то ходит. Достаю бинокль. Подсаживаюсь к старику. До края седловины метров шестьсот. В бинокль хорошо видно стадо. Оно состоит из восьми голов: четырёх самок, двух прошлогодних ягнят и двух малышей, появившихся на свет.
Им хочется перебежать седловину, но их явно пугают палатки, дым, разбросанная для просушки одежда, пасущиеся олени. Они ещё не знают, опасно это или нет, и топчутся на месте. Наконец одна из самок спускается вниз. Стадо кучится, направляется следом. Но у стланика, почти у края спуска, вдруг все разом шарахаются назад, выскакивают наверх, замирают одним серым пятном. Опять тревожно посматривают в нашу сторону, но не убегают. Уж очень хочется перебежать седловину!
Мы продолжаем неподвижно наблюдать. Животных одолевают насекомые. Они и минуты не могут постоять спокойно, беспрерывно мотают головами, чешут бока об угловатые камни, то ложатся, то вскакивают.
Нас привлекают два малыша. Они буквально ни на шаг не отступают от матерей, держатся рядом бок о бок, точно копируя поведение взрослых. Мать ляжет – и малыш непременно примостится рядом, та встанет – и он тотчас же поднимается, прилипает к её боку. Удивительная привязанность! Но два прошлогодних ягнёнка ведут себя совсем иначе. Они беспрерывно ссорятся. Тот, который поплотнее и более подвижен, не допускает второго к матери, наскакивает на него, бьёт передними ногами, гоняет. Второй очень худ, шерсть на нём от побоев помята, уши упали. Видимо, оттого, что его не пускают к матери, он с ещё большей настойчивостью хочет попасть к ней, ходит вокруг стада, выжидает момент и за это получает новые и новые побои. У меня невольно закрадывается мысль, что это не близнецы, хотя и живут при одной матери. Не может быть, чтобы единоутробные ягнята так ссорились. Вероятнее всего – у худого погибла мать, её заменила ему эта старая добрая самка.
Уже выползает сумрак, тускнеют горы, замирают звуки. Стадо будто ждало этого момента, посмелело. Животные, тесня друг друга, осторожно спускаются на дно седловины и как только миновали подозрительную полосу стланика – пускаются вскачь всем скопом.
Вижу, как подпрыгивают по шершавому горизонту перевала серые комочки. Животные уже на средине, но вдруг обрывают свой бег, замирают на фоне потемневшего неба скульптурной группой. Смотрят в нашу сторону, а два малыша, воспользовавшись остановкой, припадают к материнским соскам. Теперь баранам хорошо виден весь лагерь, с палатками, с костром. Им кажется всё так интересно, что они забывают об опасности, продолжают стоять. Я поднимаюсь, кричу, бью в ладоши, – но никакого впечатления, табун стоит, словно приворожённый. Слышится пронзительный свист Василия Николаевича – тоже никакого впечатления.
Но вот закашлял старик, и стадо растаяло: самка с прошлогодними ягнятами бросилась назад, остальные побежали дальше. У края седла они выскочили на камень, дождались отставших и все сообща поскакали по склону, уже не оглядываясь и не останавливаясь.
На этом закончился памятный день нашего восхождения на Ивакский перевал (так он был нами назван в честь предстоящего маршрута по реке Ивак). От долгого и трудного пути сюда остались волнующие воспоминания и удовлетворение. Теперь все мы имеем право поспать спокойно, не тревожась о завтрашнем дне. Огонь доедает лиственничные головёшки, и над лагерем смыкается густой вечерний сумрак. Всё уснуло.
Но я подожду, пока стемнеет. Горы уже утрачивают своё величие. Снизу, словно выждав свой час, воровски крадётся туман. Чёрным вороном распласталась в небе тучка. Тает пейзаж, вместе с болотом, с оленями, стланиковой чащей. Остаёмся только я, потухающий костёр да голодный комар, повисший в сонном воздухе.
Кажется, и мне пора спать. На этот раз хочется встретить утро без мыслей о делах, свободным и независимым, как птица. Я уже зарылся в спальный мешок, как послышались шаги Геннадия. Он поднял край полога, пролез внутрь.
– Неприятная радиограмма от Хетагурова, – и подал мне журнал.
– Что ещё случилось?
– Читайте, только что принял, – и он осветил фонариком исписанную страницу журнала.
«По последней сводке обстановка южном участке в партии Лемеш складывается неблагоприятно. Необходимо сделать перестановку подразделений, добавить строителей, иначе сорвём наблюдения. Эти вопросы необходимо решить вам на месте. Прошу отложить свой маршрут к Алданскому нагорью, вернуться к Мае и посетить подразделения, работающие близ Джугдыра. Я нахожусь Лилимуне. Хетагуров».
– Вот и выспались независимыми! – сказал я, выбираясь наружу.
Вспыхнул костёр. Из-под пологов вылезли люди. Для всех всё это неожиданно. Мысленно я взвешиваю, что важнее при этой обстановке: идти инспектировать работы по Алданскому нагорью или вернуться на юг, где назревает прорыв. Но ведь мы ещё не уверены, что за перевалом открыт путь к нагорью. А если с оленями не пройти? И опять рой тревожных мыслей… Чувствую, что надо поворачивать назад. О, как это тяжело! Кажется, ничто так не угнетает путешественника, как повторные маршруты в обратном направлении. Видимо, не суждено нам в этом году увидеть дикий Утук, не топтать нам алданские мари, не ловить тайменей в Муламе. А ведь со всем этим мы уже давно сжились в своих мечтах.
– Дня бы на три задержаться, не пожар. Я бы с кем-нибудь пробежал по Иваку, посмотрел, что там за место, – говорит Василий Николаевич.
– Надо подумать, да что думать, можешь утром отправляться. Кого возьмёшь?
– Поговорю с Николаем…
Лагерь пробудился рано. Я сообщаю Хетагурову о своём решении возвращаться. На небе ни единого облачка. Глаз радует бездонная синева неба, как бы опрокинутая над тяжёлыми взмахами земли.
Василий Николаевич укладывает котомку и бурчит себе под нос: полог положил, накомарник на голове, спички, табачок взял, крючки в кармане, а хариусы и линьки на месте, в Иваке; топор, починяльная сумка, ложки, кружка – тут.
– Как думаешь, Николай, дрова отсюда возьмём или там найдём? – спросил он громко, шутливым тоном.
– Маленько положи себе в котомку, – ответил тот, уже готовый в путь.
– От реки зря не ходите, – напутствует Улукиткан, – где прижмёт, не торопитесь, хорошо смотрите, ищите обход. Упаси бог, лишний брод не делайте через Ивак, лучше через гору перелезть… Там где-то умер мой отец. Может, старое становище найдёте, кости человека увидите, обязательно спрячьте их под мох. Теперь мне туда уже не ходить, – добавляет он грустно, кивнув головою в сторону Ивака, и его сухое, старческое лицо печалится.
Мы следим, как два наших товарища проходят марь и перед тем, как скрыться за стеной стлаников, оглядываются, машут нам на прощанье руками. Завидно, но на этот раз я не могу идти с ними.
К концу третьего дня с хорошими вестями вернулись разведчики. Путь к Алданскому нагорью открыт. С истинным облегчением я дал команду полевым подразделениям начинать штурм Станового.
Теперь можно и возвращаться на Маю. Жаль, что из-за тумана мне не удалось взглянуть с ближней вершины на хребет и не удалось, как хотелось, добыть для коллекции несколько экземпляров снежных баранов.
Но мы ещё вернёмся сюда, непременно вернёмся!..