Солнце в полном накале. С низовий Зейской долины бегут неровные волны горячего, душного воздуха. По выцветшему сиреневому небу плывут на запад дозоры туч. За ними по лесу ползут их бесконтурные тени. В тайге пусто и дико.
Мы снова во власти кровопийц-паутов. Животные, гружённые вьюками, не в силах отбиваться, тянутся на поводках, безнадёжно понурив головы. Да и нам приходится беспрерывно отмахиваться руками.
Наш путь по-прежнему тянется левобережной стороной, далеко от реки. Идём по следу Лиханова. Пейзаж заметно меняется. Долина становится более волнистой. Мари отступают к Зее и прячутся за стеной позеленевшего леса. Боковые отроги явно поднимаются, принимают более зазубренные очертания. Станового всё ещё не видно, но глаза уже настораживаются, всё кажется – вот сейчас, вот сейчас за поворотом блеснёт в небесной синеве заснеженный выкрой долгожданного могучего хребта.
Василий Николаевич идёт позади всех, стучит топором, метит затёсами наш путь.
Сюда, к Становому, пойдут отряды топографов, нивелировщиков, географов, астрономов. Им не нужно будет, как это делаем мы, выискивать проходы, они воспользуются нашим следом, отмеченным далеко видными затёсами.
Пройдёт время – и этот почти недоступный район будет освоен для страны и хочет не хочет, но начнёт отдавать ей всё, чем богат!
Солнце уже минуло полдень, когда караван подошёл к небольшой возвышенности, сложенной из крупных обломков некогда развалившихся скал. Мы попытались перейти её, но, увы, препятствие оказалось совершенно непроходимым для каравана. Пришлось продолжать путь по следу Лиханова, по кромке возвышенности. Он скоро привёл нас к обрыву, за которым по дну глубокого каньона неслась Зея.
Мы задержались. Улукиткан решил проверить проход, по которому ушёл дальше Лиханов.
Василий Николаевич стал разжигать дымокур для оленей.
Я не мог оторвать взгляда от реки. Зею тут не узнать – стала недоступная, чужая. С глухим рокотом рвётся она из-за скалы, бросается всей массой голубой воды на оскаленные перекаты. Сквозь радужную пыль видно, как бьются тугие струи о груди непокорных валунов, как кипит, бушует вода и, высоко вздымаясь, снова падает на них. И так, неудержимыми скачками, Зея проносится мимо обрыва, прыгает влево, за утёс. И оттуда, будто из преисподней, доносится непокорный угрожающий рёв одичавшего потока.
Улукиткан вернулся скоро. Он проверил вьюки, подтянул подпруги.
– Каждый бери немного оленей, место худой: ямы, камень, шибко нехорошо, – говорит старик озабоченно.
Мы сразу двинулись по направлению к реке – круто под обрыв. Выветренная почва под ногами осыпается. Вьюки на оленях сползают на шею, животные упрямятся, не идут. Но удерживаться на крутизне невозможно, и мы одним бесформенным клубком катимся вниз, увлекая за собою мелкие камни.
За спуском начался подъём. Нужно было взобраться на край всё той же возвышенности и обойти её слева. Теперь под ногами крупные обломки скал. Ноги не знают, куда ступить. Олени идут на подъём тяжело. Они часто заваливаются, сбрасывают вьюки. Местами груз приходится перетаскивать самим, а животных проводить поодиночке.
Но вот на следу прошедшего впереди каравана Лиханова появилась кровь. Она тянулась по камням непрерывной полосой, уже почерневшей на солнце. Это озадачило нас: что могло случиться?
Когда мы подходили к последнему повороту, оставив позади каменистую возвышенность, неожиданно показалась струйка дыма.
«Значит, стряслась беда, иначе зачем было Лиханову и Геннадию останавливаться на ночь так рано и так далеко от воды, да ещё в таком неприветливом месте», – подумал я.
Но выбравшись из чащи на крошечную полянку, мы увидели дотлевающий дымокур и рядом с ним стоящего одиноко оленя. Он низко опустил голову.
Достаточно было взглянуть на животное, на потерявшие блеск и выразительность глаза, на болезненно покосившееся туловище, чтобы догадаться, что с ним случилась беда. Олень встретил нас равнодушно, он даже не повернул головы, стоял как обречённый. У него была переломана передняя нога. Лиханов с Геннадием наложили лубок, тщательно забинтовали ногу, словом, сделали всё возможное и бросили животное в тайге, предоставив в дальнейшем ему самому решать свою судьбу.
Мы поправили огонь, подложили сырого мха, осторожно погладили беднягу, прощаясь с ним, и тоже ушли.
А позади, над зелёной кромкой леса, долго маячила струйка дыма, навевая грустное раздумье.
Снова перед нами распахнулась долина. Всюду лес и лес. Над головою бездонное небо. Путь открыт, хотя он и таит много неприятностей. То заросли гигантского стланика встанут непролазной стеною перед караваном, и тогда только острый топор да опытный глаз проводника помогут выбраться из этой необыкновенно душистой кедровой чащи. То неожиданно на пути появится давнишний бурелом, намертво переплетённый цепкими лиственничными сучьями. С ним лучше не связываться, обойти, иначе напорешь оленей, сам изранишься, ни одежды не останется, ни поток, всё изорвёшь… А ключи, россыпи, топи?!
Наш путь – это непрерывная борьба с препятствиями, постоянный риск, иногда очень опасный. Но он приносит и постоянное удовлетворение достигаемым, радость преодоления. Да, именно радость преодоления! Она знакома, вероятно, всем исследователям.
Маленькая тучка, случайно пробегавшая по небу, заслонила солнце, и пейзаж помрачнел. Где-то слева на озёрах перекликаются гагары. Олени устали, да и мы с трудом передвигаем ноги. След Лиханова заметно отклоняется к реке, туда убежали собаки. Значит, лагерь близко.
Мы проходим мимо очень интересных останцев, торчащих поверх болотистой почвы, словно окаменевшие растения доисторических времен. Форма их разнообразна: одни подняли высоко усечённые шпили, другие возвышаются в виде отполированных столбов, третьи основательно выветрились, как бы осели, и на их уступах примостились лиственницы. От многих остались только развалины, теперь переплетённые корнями стланика.
По кромкам болот, окружающих останцы, вырос густой полевой лук. Его яркая зелень странно подчеркивает суровый облик осиротевших скал и освежает стальную гладь воды, в которой отразились и стебли лука, и останцы, и голубое небо с тучкой, заслонившей солнце.
Мы с Василием Николаевичем отстаем, набрасываемся на лук. Едим только перо, оно очень вкусно, даже без соли и хлеба. Затем набираем его несколько пучков и догоняем караван. Издалека доносится шум реки. Видим пасущихся оленей. Нас встречают Бойка с Кучумом. Oни облизываются: видно, уже успели поужинать.
Лагерь расположился на небольшой поляне. Её правый край обгрызла Зея, а слева стена высокого леса. Уже поставлены палатки, заготовлены дрова, горит костёр. В воздухе запах перепревшей ухи, значит, нас давно поджидают.
– Чего задержались? – встречает нас упрёком Геннадий, а в глазах у него, вижу, какая-то радость. – Гляньте, каких ленков выхватил! – И он, раскрыв мешок, показал нам две чёрные, крапленые золотом рыбины.
Василий Николаевич, как бы между прочим, скользнул взглядом по ним, не удивился, не похвалил. Видно, рыбацкая зависть кольнула его в сердце…
Уснуть в эту ночь нам было суждено очень поздно. Василий Николаевич, конечно, не удержался – тоже отправился на рыбалку и… едва избежал страшной участи. Через полчаса после его ухода мы услышали дикий вопль. Кинулись на этот крик и нашли Василия возле убитого им медведя. Но и он сам был еле жив. Потом рассказал:
– Я знал, что у медведей гон начался, а когда они паруются, ходят злые. Стою я у заливчика, удилищем помахиваю, глаза на воду пялю, да чего-то оглянулся, а их два высунулось из кустов и ко мне шагают. Впереди этот, убитый, за ним самка, ничего не видят, от любви ослепли, что ли! Я винтовку сдёрнул с плеча и выстрелил в переднего. Он было повернул назад, да заспотыкался, упал. А самки – как не было с ним. Думаю, подожду собак, пусть над мёртвым потешатся, а тогда свежевать начну. Сматываю я это леску, слышу, собаки залаяли, перехватили самку, теперь их, думаю, не дождаться. Достал нож, хотел шкуру снимать, а зверя-то не оказалось. Прислушался – ни треску, ни шороху, как провалился. Дай, думаю, посмотрю, куда же это он след свой потянул? Кровищу на траве далеко видно, иду без опаски, винтовка наготове. А он, язва косолапая, вернулся своим следом и залёг за кустом. Мне и невдомек – глаза на след таращу, уж проходить стал, он и выскочил, страшный да злющий. Вот тут-то у меня гайка и ослабла. Завопил, что было духу, криком на секунду его задержал, успел повернуться и бахнул в упор. Даже к плечу не успел ружья приложить… Хитрая скотина… Да-а… Задержись я чуток, и поминали бы Василия… – закончил он. – Вот оно как, братцы!
Зверь оказался в плохом «одеянии» и старый. Внутри и под кожей мы не нашли и капельки жира.
Кажется, медведь – единственный зверь, который вступает в брачную пору полуоблезлым, худым, и от него несёт в это время отвратительным запахом. Тут уж природа за что-то обидела его. А ведь других она готовит к любовной поре с большой заботой. Посмотрите, какими красавцами выглядят олени, снежные бараны, тэки, лоси. Всё на них от жира лоснится, сколько гордости появляется в их походке, сколько страсти и нежности в их взгляде, устремлённом на самку. А медведь, как нарочно, именно в эти периоды своей жизни – особенно непривлекателен.
Приключение Василия Николаевича, хотя сама по себе встреча с медведем была нам не в новинку, взбудоражило нас. Вот поэтому-то заснули мы уже глубокой ночью. А проснулись рано… Осевший за ночь туман вздыбился, полез по отрогам и затянул небо.
Наскоро позавтракав, свёртываем лагерь, вьючим оленей и покидаем стоянку.
Когда нет солнца, когда тучи давят на горы и шальной ветер рыщет по тайге, какая-то неизмеримая печаль ложится на землю, а окружающие нас горы и лес становятся ещё более суровыми.
Одиноко чувствуешь себя в этих забытых местах. Человек не оставил здесь ни могил, ни огнищ, ни брошенных чумов. Только изредка увидишь уже сгнивший день и с трудом различишь на нём давний след топора. Значит, когда-то сюда заходили люди, хотя и ненадолго. Какая нужда гнала их, и какой же надо было обладать приспособленностью, чтобы просуществовать здесь среди скупой природы? Но всё это было, конечно, давно. Нынешние потомки бывших кочевников не пожелают повторить горькую судьбу своих отцов.
Человек ещё не взял нужную дань с этого сурового края. Но он возьмёт.
Непременно возьмёт! Недаром же мы пришли сюда.
К полдню мы добираемся до устья Лучи. Небо прозрачное, тёплая тайга живёт своей шумной суетою: перекликаются птицы, всюду шныряют бурундуки, в воздухе носятся стрекозы.
На пути первая скала, преграждающая путь. Даже при низком уровне воды её нельзя обойти со стороны реки. Пришлось брать штурмом. Бедные животные, с каким трудом они поднялись наверх, карабкаясь по крупным камням!
За скалой чёрным пологом стелется лохматый ельник. Разросся он до невероятной плотности, прикрыв топкую почву густым сумраком. В этом лесу редко вспорхнет птица, не увидишь следа зверя, не держится и белка. В мягком зелёном мху глохнут шаги каравана.
Идём следом Улукиткана. В поисках лучшего пути он обходит болота, топи и проделывает замысловатые петли между стволами упавших деревьев. А там, где молодой ельник непроходимой стеной преграждает путь каравану, на помощь приходит пальма или топор.
После долгих блужданий по лесу мы выходим к маленькому озерцу, чудесному по своей дикости, неповторимому по красоте. Из леса на него наплывает бархатистый густой брусничник, а тени береговых елей, опрокинувшись острыми вершинами, чётко отражаются в зеркале воды, и кажется, на дне озера лежит расплавленным серебром огромное солнце. Какой-то удивительный покой в этом уголке. Кажется, что именно отсюда он и разливается поздними вечерами по необъятной тайге. Но вот зеркальная гладь озерца подернулась рябью, побежали круги, словно стая чёрных духов, потревоженная нашим появлением, поднялась над нами, задевая воду своими невидимыми крыльями.
Километра через три мы перебрели Лучу, вышли к новой протоке, промытой последним наводнением. Ельник остаётся позади, обрываясь высокой стеной у реки. Протока приводит нас к Зее, там Улукиткан свернул вправо, ушёл на север, по могучей лиственничной тайге.
После ельника здесь светлее, уютнее, много свежей зелени. Даль манит к себе грядами заснеженных гор, чёрными скалами, нависающими над дикими ущельями. Это – Становой вылез из-за боковых отрогов! При мысли, что мы вступаем в пределы этих таинственных гор, невольно поддаёмся особому настроению, пожалуй, даже торжественному, будто близка награда за пройденный нелёгкий путь. Хочется знать, что готовит нам этот мрачный великан, распластавшийся затаившимся зверем на пути к Алданскому нагорью.
Возвышенность, наплывающая справа на долину, теснит нас к озеру. Улукиткан со своим караваном несколько раз пытался пробиться к реке, но туда не пускает болото. Мы точно копируем его неудачи, сами ищем переход и, наконец, бредём буквально по пояс через трясину, добираемся до берега Зеи. Тут и ночуем.
Мы все у костра. Тёплый медленный закат сквозит по лесу, за рекой воркуют горлицы. Для путешественника есть особая прелесть в этих тихих, навевающих раздумье вечерах. Усядешься поближе к костру, к приятно ласкающему пламени и смотришь, как шалит огонь, как в синеватых вспышках тлеют угли, а в голове рой воспоминаний. Нигде и никогда эти воспоминания не бывают такими милыми, как здесь, в безлюдных пустырях.
После ужина мои спутники укладываются спать. Я брожу по берегу ночной реки с мыслями о том, как расточительно мы относимся ко времени, как быстро улетают дни, проходят годы, а сделано слишком мало.
Хочется большего, хочется такого, чтобы от натуги лопалась рубашка на спине и чтобы даже минуты нас не обогнали.
Меня встречает Кучум. Река уносит мысли. Темноту сверлит огонёк костра, такой одинокий и далёкий, будто он на краю света и будто ты идёшь к нему и никак не можешь дойти…
…Лагерь рано разбудила непогода. По лесу ходил предупреждающий гул. Чёрные тучи придавили рассвет. Надо было торопиться, иначе придёт дождь, взбудоражатся ключи, и нам сегодня не попасть к Становому. Как только задымился костёр, из тайги стали собираться олени. Мы наскоро позавтракали и завьючили животных.
Вначале наш путь идёт густым лесом вверх по присмиревшей Зее. Чаща черна, переплетена густой порослью, с крон старых деревьев свисают длинные космы лишайников. Олени то и дело задевают вьюками за сучья, с трудом протискиваются между стволами, и нам часто приходится браться за топоры.
Сворачиваем к левобережному отрогу, в надежде найти там более лёгкий проход. Высокоствольный лес внезапно обрывается, резкой границей упираясь в трясину. Здесь нас встречает уже другая тайга – редкая, чахлая, вскормленная вечной мерзлотою. И диву даёшься: на совсем крошечном клочке земли мы видим – то могучий лес, дружно поднявшийся на благодатной береговой почве, то рядом, за двадцатиметровой полоской болота – чахлые лиственницы, дуплистые, полузасохшие берёзы.
Такой пейзаж характерен не только для Зейской долины, он встречается на огромном пространстве, омываемом реками, берущими своё начало в восточной оконечности Станового, с его северных и южных склонов. Мы уже привыкли здесь к контрастам и не удивляемся, когда, выбравшись из болота, попадаем на хорошо дренируемую почву, прикрытую бархатом бледно-бледно-жёлтого ягеля, с чудесным берёзовым лесом, по которому рассыпалась тёмная зелень кудрявых сосен. Но не успевают ещё глаза насладиться удивительно нежной белизной берёзовых стволов и пышными кронами, а обоняние – разобраться в смешанном аромате разнеженной на солнце хвои и дурманящего багульника, как впереди появляется кочковатая марь, и у вас невольно вырывается проклятье. А за марью неожиданно попадёшь в стланиковые заросли, настоящие джунгли. И если за стлаником или за болотом увидишь стену высокого леса, знаешь – там река. Только по берегам её здесь и растут эти высокоствольные деревья, поражающие человека своею величавостью и красотой.
Чем глубже мы проникаем в мрачное пространство Зейской долины, тем с большим удивлением оглядываемся на прошлое этого края: что же всё-таки заставляло эвенков бродить по бесплодным пустырям, таиться зверем, жить без надежды на помощь в беде, мириться с постоянной нуждой, неудачами? Вряд ли в те времена, когда эвенки заселяли низовья Зеи, берега Амура и богатейшую тайгу за пределами гор, кто-либо тут жил, на этой скупой, болотистой и очень бедной земле. Безжалостный закон колонизаторов лишил эвенков искони принадлежавших им угодий, но не сломил воли к свободной жизни, и они, постепенно отступая, селились в пустырях, на которые никто не претендовал и куда очень рискованно было добираться.
Наш путь неизменно идёт левобережной стороною долины. Минуем последнее озерцо, затянутое осокой, небольшую гарь и, наконец, вступаем в узкое ущелье. Нас встречает ветерок запахом тающих снегов, замшелых скал, чащи. Ещё с километр петляем по густой лиственничной тайге, и вдруг впереди, за поредевшим лесом – вот они, горы! Ущелье обрывается, упёршись в гигантские откосы Станового, спускающиеся к нам с небесной высоты. Направо и налево, вдоль подножья хребта, легли глубокие щели, по дну которых бегут основные два истока Зеи.
Вблизи Становой поражает своей дикостью, давит мощью скал и крупными россыпями, замаскированными стланиковыми крепями. Везде громоздятся кручи самых причудливых форм, испещрённые старческими морщинами, и по ним – полчища лиственниц. Деревья цепляются за выступы и, с трудом удерживая равновесие над пропастью, поднимаются всё выше и выше и вдруг замирают, наконец-то испугавшись суровых вершин, безжизненных гольцов. Извилистые щели, всё больше сужаясь, врезаются в литые стены хребта, и из невидимых глубин, как ворчание разъярённого зверя, доносится угрожающий рокот потоков, ниспадающих каскадами с бешеной высоты.
Первое впечатление встревожило меня. Разве можно найти перевал среди этого хаоса нагромождений и подняться к нему по крутизне, доступной разве только снежным баранам! Громады чёрных туч нависают над хребтом, ещё более подчёркивая его и без того мрачный облик.
И всё же мы рады этой близости. Как-то вдруг легко зашагали ноги, свободно вздохнула грудь при мысли, что ты уже у цели. Я стараюсь не думать о предстоящем, приятного ничего не будет, да и не угадаешь, какой сюрприз готовит нам Становой. Если погода нам не помешает, завтра непременно начнём штурм хребта.
Я долго стою на краю протоки, словно приворожённый. Угрожающая непокорность Станового растревожила во мне профессиональный дух геодезиста, непримиримый ко всему недоступному. Что мы перед этим распростёртым великаном? Горсточка упрямых людей, не больше. Но тем сильнее растёт желание проникнуть в глубь этих гор, развеять миф об их недосягаемости. Теперь никакие обстоятельства, никакие события не заставят нас повернуть назад!
Улукиткан с Геннадием организовали лагерь на берегу Зеи, близ слияния двух её истоков. Место тенистое, глухое, из щелей веет промозглой сыростью. Но Улукиткана, видимо, соблазнил хороший корм для оленей по склону левобережной горы и тальники, листья которых в это время года особенно вкусны и питательны для животных.
– А где Улукиткан? – спрашиваю я Геннадия.
– Ещё утром ушёл по правому истоку, место не может узнать, беспокоится.
– С кем установлена связь?
– Сегодня вечером явятся все станции, кроме Шантарской. Есть много радиограмм.
– Сразу примешь сводки от начальников партий и информацию из штаба, предупредишь всех, что ночью работаем, пусть станции следят за нами.
В тучах за макушками лиственниц поблёскивает молния. Дождь с громом обходит нас стороной и долго мутит горизонт над главными вершинами Станового. По ущелью мечется холодный ветер, зарождающийся где-то высоко у тающих снегов.
Мы обосновываемся капитально, здесь нам придётся прожить несколько дней. Ставим палатку, пологи, делаем навес для груза и, пользуясь свободным временем, заготавливаем дрова.
Сгустившиеся тучи чернотой заливают горы. Всё ближе пляшет молния. Рокот, сначала смутный, спускается по откосам хребта тяжёлыми раскатами и вдруг разражается безжалостным треском, потрясая стены ущелья. Ливень загоняет нас по палаткам, заливает костёр и, довольный своей шуткой, убегает вдаль, но мелкий, приятный летний дождичек долго ещё сыплется из туч.
Окружающая лагерь тайга, сонная зелень чащи замирают в истоме, насыщаясь влагой, и туман, сползая с утёсов на дно провалов, тает, исчезает бесследно.
– Что-то собаки вскочили, кого-то слышат, – говорит Василий Николаевич, выглядывая из палатки.
Бойка и Кучум стоят рядом, вытягивая морды по направлению ущелья. И вдруг с лаем бросаются вперёд.
Мы все выходим из палатки. Дождь затихает. За рекой дразнятся кедровки, а желтенькая трясогузка уже бегает возле костра, собирая букашек. С сухой галечной протоки доносится чёткий стук копыт быстро идущего оленя.
– Кто-то идет, – говорю я.
– Но это не Улукиткан, чего бы он на оленя забрался, – замечает Василий Николаевич.
Чаща раздвигается, и перед нами верхом на крупном олене – старик Осикта. Вот уже его-то мы никак не ожидали! «Что заставило эвенка догонять нас?» – подумал я с тревогой.
Осикта сползает с оленя, снимает с него узду, седло и отпускает пастись. Затем он подходит к нам и, здороваясь, подаёт каждому свою загорелую старческую руку. Вид у него страшно усталый, глаза ввалились, и глубокие морщины густой сеткой затянули лицо. На одежде он привёз следы долгого пути.
– Насилу догнал, думал, за хребет ушли, – произносит он хриплым голосом. И обращается ко мне с неожиданным вопросом: – Ты что потерял?
– Кажется, ничего, всё при мне.
– А это, думаешь, не твой?
Запустив руку глубоко в карман, он достает сумочку, сшитую из бересты, а из неё – туго свернутую тряпочку. Старик бережно развертывает её и подаёт мне кассету от фотоаппарата.
Я растерялся, не знаю, что ответить. Эту кассету я выбросил на стойбище кочевников вместе с засвеченной плёнкой. А Осикта стоит рядом, маленький, худенький, с птичьим носом, смотрит на меня открытыми глазами, весь преисполненный чувством огромной радости. Вздох облегчения вырывается из его груди, и скопившаяся в глазах усталость тает в улыбке, как утренний туман.
– Да, это моя вещь, – говорю я, – спасибо, что привёз. Где же ты её нашёл?
– Дети притащили в чум. Глаза мои никогда такое не видали. Тешка говорил, однако, это начальника. Догонять надо, может, без неё не обойдутся. Вот я и погнал оленя. Человек человеку помогать надо.
– Очень хорошо, что ты привёз её, мне она необходима!
Я заворачиваю кассету, как большую ценность, в носовой платок и опускаю в боковой карман гимнастёрки. Чувство глубочайшей благодарности к этому человеку растёт во мне. Что же мне сделать? Сказать ещё раз – спасибо? Мало и неубедительно. Дать денег… Зачем они ему?
Я снимаю с плеч телогрейку и отдаю Осикте. Она ему велика, она поношенная, со следами дождя, ветра и солнца, но судя по тому, как он бережно свертывает её и приторачивает к седлу, я вижу, что старик доволен.
Василий Николаевич угощает Осикту крепким чаем, виновато объясняет ему, что давно живём без мяса, но если тут задержимся, то не позже как завтра или послезавтра он непременно добудет дикого барана или сокжоя и рассчитается со стариком за гостеприимство.
Осикта утвердительно качал головою, говорил, что на Становом очень много баранов и что нет вкуснее бараньего мяса, но что остаться он не может.
Улукиткан пришёл поздно, в сумерках. С собою он принёс усталость и большое раздумье. Что-то серьёзно тревожило старика.
С Осиктой он поздоровался молча. Опускаясь на колоду возле него, тяжело вздохнул.
– Что у тебя хорошего? – спросил я, пытаясь оторвать его от неприятных дум.
– Стар я, никудышный, – ответил Улукиткан после минутного молчания, и лицо искривилось от внутренней боли. – Ты не ругай шибко, если не найду перевал. Улукиткан не хотел обман… Улукиткан хотел помогай…
– Да ты что, успокойся, ещё рано говорить об этом. Поживём здесь, обследуем ущелья, попытаемся взобраться на вершины – может, и вспомнишь, где переходил хребет.
Он посмотрел на меня тёплым и долгим взглядом.
– Однако, старость шибко задавила память, место совсем не узнаю. Может, напрасно пришёл? Отец мой так говорил: сила нет – не надо драться!
– Тебе, Улукиткан, нужно отдохнуть и пока не думать о перевале. Утро вечера мудренее. Поговори вот со старым другом.
Старики стали о чём-то шептаться на своём языке, с беспокойством поглядывая на убегающее солнце. Затем Осикта разулся. Николай принёс ему пучок прошлогодней травы, он затолкал её в олочи и снова обулся. Судя по тому, как он тщательно завязывал ремешки на олочах, можно было догадаться: готовится в путь. Улукиткан, порывшись в своей кожаной сумочке, достал из неё три патрона и передал их вместе с берданой Осикте. Оба поднялись и стали внимательно всматриваться в крутые склоны гор, поросшие густым лесом с прожилками поднимающихся над ним скал.
Долго молчали.
– Однако, тут лучше! – сказал Улукиткан, кивнув головою на склон левобережного отрога, под которым расположен наш лагерь.
Осикта ещё раз взглянул на дотлевающее солнце, на ельник, убегающий высоко по склону, и торопливо зашагал по мягкому моховому «полу», скрываясь за стволами низкорослых деревьев.
– Куда вы с Николаем его отправили? – спросил я Улукиткана.
– Охота пошёл, мясо надо добыть.
– Да ведь скоро ночь, а поблизости ничего для ружья нет, всех разогнали стуком да криком.
– Осикта шибко мастер, зря не пойдёт.
С каким удовольствием я ушёл бы с ним в горы, чтобы посмотреть, что это за мастер, о котором так хорошо отзывается несомненно талантливый охотник Улукиткан, но меня уже зовёт Геннадий к микрофону.
Трудно даже представить, какое огромное облегчение принесло радио экспедициям. Ведь совсем недавно наши подразделения, уходя ранней весной в тайгу, были предоставлены самим себе. Не всегда на длинном и тяжёлом пути геодезистов-топографов попадались селения, в лучшем случае встречались пастухи с кочующими стадами колхозных оленей. Люди за лето в какой-то степени дичали. Их постоянным спутником была неопределённость… Конечно, связь не облегчает сам труд людей, но вселяет в них уверенность, ведь в случае опасности или какого несчастья они могут получить помощь, а главное, с радиостанцией люди не чувствуют себя оторванными от мира.
Мы с Геннадием сидим в палатке. Он принимает радиограммы. Я слежу, как быстро из-под его пера плывут слова, складываются фразы, как на лице радиста отражается их смысл. Уже приняты сводки, и я на карте отмечаю передвижение полевых подразделений, разбросанных по обширной Приохотской тайге. Затем выслушиваю информацию Хетагурова – главного инженера, только что посетившего топографов, работающих по кромке Охотского моря.
Геннадий еле успевает записывать. Вдруг в нашу волну врывается вторая станция, начинает забивать передачу. Глухо слышится:
«Я РУЛС, отзовись, ПОСТ, я РУЛС, отзовись, ПОСТ»…
Геннадий нервничает, в журнале появились пропуски слов. Наконец он бросает приём, отвечает:
«Я ПОСТ, РУЛС – отойди, явись после; я ПОСТ, РУЛС – отойди, явись после», – и продолжает приём. Но станция упрямо выстукивает:
«Срочно нужен ПОСТ, срочно нужен ПОСТ, я РУЛС, я РУЛС».
– Узнай, в чём дело, – советую я Геннадию.
– Как только вылезешь в эфир, у всех срочные дела, – отвечает он и просит Хетагурова подождать. В эфир летит его позывные:
«Я ПОСТ, отвечай, РУЛС, что нужно; я ПОСТ, отвечай, РУЛС».
«…Срочно, срочно. Начальнику экспедиции: 2 июня моё подразделение было застигнуто ночью лесным пожаром в клину слияния Удыгина с Удой, погибла часть снаряжения, двенадцать оленей, остальные неизвестно где. Из огня не вышел один рабочий. После его нашли в тяжёлом состоянии, нужна срочная помощь. Пришёл на базу партии, чтобы связаться с вами. Закусин».
Мне живо представилась ночь, тайга, охваченная бушующим пламенем пожара, бегущие люди, олени и пойманный огнём человек, ожидающий помощи.
«…Можно ли на месте пожара или вблизи посадить У–2? Как далеко река?» – запрашиваю Закусина.
«…Площадки близко нет. До реки километров пятнадцать».
«Составьте списки, что вам нужно из снаряжения, продовольствия, чтобы продолжать работу. Явитесь через полчаса».
Мы вызываем штаб. Там всё известно. Уже проведена консультация с врачами и на утро подготовлен самолёт, который сбросит медикаменты для пострадавшего. После короткого совещания приходим к выводу: если больной способен вынести передвижение на носилках, нужно немедленно доставить его к реке, затем на плоту на устье Шевли, где имеется посадочная площадка на косе для У–2. Там его встретит врач и доставит в больницу.
Затем связываемся с Закусиным. Я передаю ему наше решение. Прошу как можно скорее доставить больного на устье Шевли. Советую немедленно вернуться в подразделение для выполнения этого задания. Обещаю завтрашним самолётом сбросить недостающее снаряжение и продовольствие…
«…Если больной дождётся меня, перенесём его к реке на руках. Прошу два часа на отдых, и я отправлюсь в обратный путь», – отвечает Закусин.
«…Согласен. Оставьте подробные координаты для У–2, где искать подразделение, чтобы сбросить медикаменты и всё, что нужно вам. Коротко расскажите, как случилось?»
«…Шли почти сутки по свежей гари, где не было корма для оленей. Кое-как выбрались в живую тайгу и заночевали. Все уснули как убитые. Но где-то близко, видимо, горела колода. Ночью поднялся ветер и раздул пожар, да так быстро, что мы не успели вырваться из огня. За ветром прошёл дождь и затушил пожар, но уже было поздно, парня нашли в ельнике в бессознательном состоянии».
«Когда ждать вас в Шевле?»
«Не раньше, как через шесть дней».
«Тогда свяжитесь с нами. Счастливого пути».
Геннадий стал вызывать Хетагурова, а я вышел из палатки.
В ущелье унылый сумрак. Тишина. Становой нависает над лагерем сплошной чёрной стеною. Из-под него вырывается беспокойная Зея. Она проносится мимо и, будто сердясь на нас, бросает в темноту свой гневный рёв. А на площадке дотлевает костёр. Беспомощное пламя вдруг вспыхивает ярко, и на миг в полумраке вылепляются бронзовые лица людей, убогая утварь, необычное жильё… Всё это напоминает картину далекого прошлого, кажется, будто я попал на стоянку древних людей.
Но вот сидящие у костра настораживаются, приподнимаются, поворачивают головы в одну сторону…
Из тёмного леса выходит странный человек, одетый в шкуры, с убитым зверем на скрюченной спине, и, кажется, я готов поверить, что действительно нахожусь на древнем становище лесных людей.
Мягкими, бесшумными шагами человек подходит к костру, устало склоняется на посох. Его окружают собаки.
Кто-то бросил в костёр головёшку. Взорвавшееся пламя расшвыряло блики света вокруг. И я узнал в охотнике Осикту, принесшего со склона горы убитую кабаргу. Её чёрные тонкие ноги с крошечными копытами туго связаны вместе, и две задние перекинуты через правое плечо. Голова с белыми тонкими клыками свисает низко, почти до земли, с левой стороны.
Василий Николаевич помогает старику снять добычу, берёт у него бердану, усаживает на своё место к огню.
Мы рассматриваем кабаргу при свете костра. Это – самец. О его преклонном возрасте свидетельствуют пожелтевшие у основания клыки и черные рубцы на спине от недавно заживших ран, нанесённых ему соперниками. Жизнь свою он закончил похвально, героическим поступком, бросившись на жалобный зов телёнка, чтобы защитить его от врага. Но самец жестоко ошибся, это кричал в знакомом ему ельнике старик Осикта, подражая телку. Он-то и послал в него вместе с огненным пучком света кусок горячего свинца.
Кабарга – это самый маленький олень. Какие изящные у него ноги – тонкие, стройные, и когда видишь животное быстро скачущим по утёсам, кажется, вот сейчас они сломятся и зверь, сорвавшись, соскользнёт тёмным комочком в пропасть. Но нет! Ноги у кабарги сильны, хорошо натренированы в беге и прыжках по скалам и заканчиваются крошечными копытцами, удивительно цепкими.
Хотя кабарга относится к семейству оленей, но во внешних формах у них нет ничего общего. Когда я вспоминаю оленя, невольно передо мною встают заснеженные вершины гор, окутанные редеющим туманом, альпийские луга, обставленные поднебесными зубьями, и ущелья, залитые густым вечерним сумраком. И как бы дополняя эту грандиозную картину гор, воображение непременно вылепит оленя.
Вот он еле слышно ступает по мокрой росистой траве и вдруг, чутко прислушиваясь, поднимет настороженную голову, весь замрёт в непонятном ожидании. Какое это грациозное животное! Как удивительно гармонично всё в нём: голова, ноги, туловище пропорциональны и даже шерстинки нет лишней! Сколько дикой непокорности в его взгляде, в его торопливых шагах, как гордо несёт он свои ветвистые рога! Надо отдать справедливость, в олене природа показала, какая она мастерица.
Но вот перед нами самый младший собрат оленя – кабарга. В ней уже нет той красоты, грациозности, что у оленя, даже больше: по сравнению с ним она кажется уродливой. Её передние ноги намного короче задних, и от этого крестец выше холки, как у кенгуру. Спина дугообразно выгнута. Всё это формировалось в кабарге в течение очень долгого периода существования, в соответствии с условиями, которые окружали её. Но посмотрите, как дьявольски приспособлено это животное к жизни в скалах! Как легко она носится по зубчатым гребням, с какой ловкостью прыгает по уступам скал!
Живет кабарга в хвойных лесах вблизи рек и холодных ключей, но непременно там, где есть скалы или россыпи. Это очень пугливое и очень осторожное животное. Только ноги и уносят её от опасности. Никто из врагов, а их у неё очень много, не смог бы завладеть ею в честном поединке. Если в беге нет спасения, то кабарга спрыгивает со скалы на уступ, недоступный ни для рыси, ни для росомахи, ни для волка. Я не раз видел её на таком отстойнике. Собрав на крошечном пятачке выступа все четыре ноги, она считает себя вне опасности, и даже появление человека не очень смущает её. В этот момент её и выручает изогнутая дугой спина, иначе ей долго не удержаться бы на острие утёса.
В лагере оживление. Все мы удивлены расторопностью Осикты. Как просто получается у эвенков: нужно мясо, отлучился на час-два – и пожалуйста, пируй всю ночь.
Теперь наше внимание привлекает Улукиткан. Он вырезает мускусный мешочек, который бывает на брюхе только у самца. Это небольшое, хорошо заметное вздутие, толщиною до пяти сантиметров, с железой, выделяющей мускус – густое студенистое вещество с сильным запахом. Старик вешает на сук мешочек для сушки и берётся свежевать кабаргу. Не прошло и пяти минут, как из тёмной шкуры вылупилась красная туша. Улукиткан разделил её на мелкие части, отхватил несколько ломтей свежей печёнки, подал Осикте, угостил Николая, попробовал сам.
Василий Николаевич вешает ведро с мясом на огонь, поджаривает на вертеле мякоть. Кучум грызёт кабарожьи кости и дико косится на повара, не даст ли он более мягкий кусочек из котла – ничего, что горячий…
Мы с Геннадием ещё часа два ведём переговоры с начальниками партий. Затем садимся в общий круг ужимать.
Пылает костёр. Уже полночь. Где-то над холодными вершинами Станового тайком обнялись вечерняя заря с рассветом, и какая-то малюсенькая пташка пропела сонно в тальнике свою последнюю ночную песню.
А как довольны старики! Боже, как мало надо этим людям: полоска синего неба, лоскут древней тайги, костёр, кусок мяса, и они счастливы безмерно. Нелегкая жизнь кочевника приучила их довольствоваться малым. Они долго пируют. Вижу, Улукиткан уже сыт. Но ещё далеко до конца трапезы. Перед ним чашка с костями. Вот он берёт самую большую кость, внимательно рассматривает её, вертит перед глазами, как ювелир редкую вещь, и начинает отделывать её. Как ловко он выскребает ножом из складок студенистую массу, скоблит зубами суставы, припадает влажным ртом к круглому срезу кости, высасывает мозг! Удивительно, как у него согласованно работают руки, губы, язык, нож, глаза, мышцы лица, и всё это сопровождается таким сочным причмокиванием, что даже Кучуму и Бойке невтерпёж. Они ловят каждое движение и беспрерывно смахивают языком набегающую слюну. Но Улукиткан работает теперь не ради желудка, а ради искусства, и все мы долго наблюдаем за ним.
…Глухой предутренний час. Осикта с Николаем, свалившись на землю, досыпают короткую ночь. Улукиткан пьёт чай. Тени пляшут на его морщинистом лице, и от их прикосновения плоский нос старика дрожит студнем, кривятся губы, странно искажая дочерна смуглое лицо.
Утро было сумрачное. В тучах, за зелёной стеной листвягов, за краем мрачных скал Станового, вспыхивали короткие зарницы, на миг освещая одинокий лагерь, приютившийся у подножия высоченных гор. Где-то стороной обходил нас дождь.
После завтрака провожали Осикту. На этот раз Улукиткан со стариком прощались трогательно. Предчувствие, видимо, подсказывало, что их тропы уже больше не сойдутся на этой родной им земле. Они долго жали друг другу руки, но уста не открывались – зачем, когда без слов понятно. А в глазах сожаление, что быстро и неповторимо пробежала жизнь…
Когда Осикта скрылся за лохматым краем береговых тальников и вдали смолкли торопливые шаги оленя по гальке, я почувствовал, что старик заронил мне в душу что-то тёплое, человеческое, идущее из глубины простого сердца, незапятнанного мирскою суетою.
Мы больше никогда с ним не встречались.