Дни стоят тёплые. В воздухе разлита весенняя прохлада. Величава и спокойна тайга, но это только кажущееся спокойствие: внутри каждого дерева, каждого кустика идёт огромная работа. День и ночь корни всеми своими мочками сосут влагу из земли, обильно напоенной недавно стаявшим снегом. Уже распушились белоснежные барашки на тальниках, пожелтели сережки на ольхах, хотя корни лежат ещё под снегом. На крошечных лужайках пока нет зелени, цветов, но и тут идёт неутомимая деятельность. Хорошо в эти майские дни в тайге!
Подразделение Лебедева закончило работу на гольце, и тринадцатого мая мы свернули лагерь. Наш путь идёт к Мае. Караван в двадцать нарт, гружённых снаряжением и мясом, медленно пробирается сквозь замшелую лиственную тайгу. В долине уже почти не осталось снега. Под полозьями чёрная маристая земля да кочки с водой.
Олени идут натужно, горбя худые, покрытые свищами спины, вытягивая из-под лямок тонкие, облезлые шеи. Чаще и чаще слышится понукание каюров, но животные слабеют, и мы идём всё медленнее.
Кое-как добираемся до Кунь-Маньё. По широкой долине уже пронеслась весна, не оставив для нас ни одной полоски снега. Олени ложатся, не идут дальше. Делаем лабаз и откладываем половину груза. Но и с облегчёнными нартами уставшие животные еле-еле плетутся.
По пути ещё сбросили часть груза. Оставляем с ним Лебедева со своими людьми и ослабленными оленями. Поздно вечером я с Василием Николаевичем добрёл до табора наших проводников.
– Я же говорил, птица вон как далеко летает, а старое гнездо не забывает, – тепло встречает нас Улукиткан и подаёт поочередно всем свою маленькую руку. – Однако, неплохо съездили, – добавляет он, кивая головой в сторону нарты с медвежьими шкурами.
– Неплохо, – ответил Мищенко. – Чего не приходил? Мяса было много.
– Знаю, шкура без мяса не бывает, да всё равно но пошёл бы, далеко. Я тоже сохатого стрелял, большо-ой, шибко большой! Однако, не мой фарт: ружьё плохо пулю бросало, ушёл раненый зверь.
– Не отчаивайся, – успокоил я его. – Завтра будем пробираться к Мае – может, удача вернётся к тебе.
– Это хорошо. Поедем новое место, там и корм свежий оленям, там и глазам, и языку работа найдётся, а тут место худой, всё надоело, – ответил он и стал помогать распрягать оленей.
Мы здороваемся с остальными жителями лагеря. Ставим палатки.
Над стоянкой раскрылатилась белая туча. От костра дым голубыми струями поднимается к макушкам елей. В природе покой, блаженство. Несмотря на поздний час, всё ещё чувствуется пряный запах хвои, обсохших мхов, маристой воды, смешанный с запахом уже прогретой почвы. Такие вечера бывают только весной в горах, когда надолго устанавливается хорошая погода.
Медленно вечерело. Засыпала старушка тайга, позолоченная закатом.
После ужина проводники угнали наших оленей в стадо за километр от стоянки. Мы решили пораньше лечь спать, чтобы успеть отдохнуть за короткую майскую ночь и рано утром тронуться в дальний путь. Я уже разделся. Вдруг снизу, из далёкого левобережного распадка Кунь-Маньё, донёсся тягучий вой волка. К нему присоединились другие голоса; такая же отвратительная и пугающая песня расплылась по долине.
Мы с Василием Николаевичем вышли из палатки. Привязанные Бойка и Кучум всполошились и, навострив уши, напряжённо прислушивались к наступившей тишине. Над рекой шумно пронеслась стая вспугнутых кем-то чирков. Кто-то непрошеным гостем ворвался в вечерний покой долины, и все настороженно притаилось. Мы долго стояли у затухающего костра, подавленные тоскливым воем голодной стаи.
– Вы слышите, кто-то ходит по берегу? Да и не один, – таинственно прошептал Василий Николаевич.
Собаки, натягивая поводки, визжали, пытаясь сорваться – для них, видимо, ничего загадочного не было в шорохе, что доносился снизу. Мы же с Василием Николаевичем в недоумении поглядывали то на собак, то друг на друга.
– Звери удирают от волков, – сказал я наугад.
– Нет, не звери, – возразил он. – Видите – дым вниз тянет? Они бы давно учуяли нас и свернули с реки: человека зверь больше, чем волка, боится. Кто-то другой ходит.
Шум стал слышаться яснее и ближе. Теперь чётко отдавались чьи-то шаги. Я схватил винтовку и, выскочив на берег, затаился в кустах. С противоположной стороны реки простучали по гальке копыта, прошлёпали через ключ, и всё оборвалось, будто звери остановились.
Опять тишина, густая, недвижимая. Повеяло нежным весенним воздухом. Далеко позади затухала заря, сонно отражаясь в бегучей ряби воды. Лес наполнялся холодеющей темнотою.
Я долго стоял, охваченный нетерпением. Но вот за рекой, из-за кустов, вытянулась голова оленя с огромными рогами. Мгновение – и ложа винтовки прилипла к плечу, в разрезе прицельной рамки мелькнула мушка… Но выстрел, сам не знаю почему, задержался на какую-то неуловимую долю секунды, и это предупредило страшную развязку: на спине оленя сидел человек. У меня по телу побежал холодок.
За первым оленем показался второй, тоже с седоком, а на третьем – последнем – лежал тяжёлый вьюк. Шествие завершала ленивой рысцой неопределённой масти собака.
По тому, как сидели незнакомцы в сёдлах, по манере управлять посохом, безошибочно можно было угадать в них эвенков. «Откуда они взялись? Куда держат путь? Почему с ними нет палатки, постелей, поток с дорожными вещами?» – подумал я, присматриваясь к седокам. Встретиться с людьми в этом огромном и пустынном крае почти невозможно. Вот почему появление незнакомцев озадачило меня.
Верховые подъехали к реке и о чём-то стали совещаться на своём языке.
– Улукитка-ан! Неживой, что ли? – крикнул один из них.
– Не кричи, он тут где-то должен быть, – сказал второй минутой позже.
Я вышел из засады.
– Переезжайте, тут мелко, – посоветовал я неожиданным гостям.
– Не утонем? А то придётся тебе отвечать, – послышался скрипучий старческий голос.
– Если боитесь – езжайте повыше, там хороший брод. – И я направился к стоянке.
Прошумел под ногами оленей ворчливый перекат, снова простучали по гальке копыта, и вскоре незнакомцы тоже подъехали к стоянке.
– Эко страшно большой кобель! Не тронет? – пугливо посматривая на Кучума, спросил передний.
– Нет, не бойтесь!
– Тогда, будь другом, отпусти его, пусть он нашему кобелю сон разгонит: на ходу спит, пропастина! – И, обернувшись к реке, крикнул почти ласково: – Майто, где ты? Утонул, что ли?
Василий Николаевич подложил в огонь сухих дров, и вспыхнувшее пламя отбросило к лесу темноту. От реки оторвалась серая тень Майто. Это был старый пёс, с морщинистой мордой, облезлыми боками, кривоногий. Он, даже не взглянув на взбудораженных собак, подошёл к костру, бесцеремонно стряхнул со своей шубы прямо на нас воду и тут же улёгся.
Старики подвели оленей к ближней ели, и пока они управлялись с животными, я успел рассмотреть каждого из них. Один был низенький, живой и разговорчивый. Его сухощавое туловище, сгорбленное под тяжестью прожитых лет, обтягивала ветхая, в заплатах, дошка. Непропорционально большую в сравнении с туловищем голову прикрывали космы жёстких чёрных, как смоль, волос. Крошечные же глаза старика сохранили что-то молодое, ястребиное, острое. С юношеской подвижностью он расседлал своего вьючного оленя и тут же стал помогать товарищу.
Второй был полной противоположностью первому. Большой, отяжелевший, мешковатый, кривой в плечах, он напоминал корявый пень. Да и лицо у него было какое-то деревянное, застывшее, с толстыми губами, обветренными досиня. Он отвечал на наши вопросы односложно, слабеньким, тоненьким голоском.
Когда старики подошли к костру, мы поздоровались и с минуту стояли молча, осматривая друг друга. Одеты они были по-эвенкийски: в дошках, унтах и сшитых из лосины штанах. На тонких ремешках, перекинутых через плечо, висели кожаные сумочки с патронами. У поясов болтались ножи. В их медлительных движениях, в холодноватом взгляде темных глаз таилось удивительное спокойствие, даже безразличие ко всему окружающему, словно они давно путешествуют вместе с нами и всё здесь в лагере им знакомо до мелочей.
– Ну и лохматый кобель, что чёрт в зиму! – произнёс низенький, всё ещё с опаской поглядывая на Кучума.
– Откуда и куда едете? – не выдержал я.
– Мы пастухи Ироканского колхоза, с оленями тут по Мае кочуем. Приехали проведать старика, давно не встречали, шибко давно, – ответил он, приседая на корточки у костра и доставая трубку.
– Это вы про Улукиткана?
– Ну да… Не упусти он раненого зверя, мы бы так и думали, что старик давно ушёл к предкам, а он, вишь, ещё топчет землю.
– Неужели по раненому зверю догадались, что здесь находится Улукиткан? – удивился я.
– Узнали… – ответил тот равнодушно. – Тайга, друг, большая, однако от зрячего в ней не спрячешься.
– Но ведь зверя мог ранить любой из нас.
– И то правда. А этого стрелял Улукиткан. Ты думаешь, я обманываю?
– Я вспомнил, что два дня назад старик действительно ранил сохатого.
– Вчера мы зверя убили, – продолжал старик. – Стали шкуру сдирать, видим – свежая рана. Кто, думаем, тут промышляет? Зачем так далеко приехал? Потом в мясе пулю нашли, хорошо осмотрели её, думали: чья она? Такой пулей стреляет одноглазый старик с речки Топтокан, однако далеко он живёт, за Учуром, не пройти ему сюда; там, на Топтокане, больше сохатых. После ещё долго думали и вспомнили про Улукиткана, у него тоже были такие пули. Хочешь, посмотри – может, и ты узнаешь. – Гость, порывшись в карманах, подал мне угловатый кусок свинца.
Это была пуля от берданы, расплюснутая «букетом» при ударе о кость. Никаких особых примет на ней я не мог обнаружить.
– Не узнаешь?
– Нет, – ответил я. – Почему думаете, что она принадлежит Улукиткану? У вас тоже берданы и, наверно, такие же пули.
– Такие, да; однако, я свою хоть где найду. Разве не знаешь, что близнецы и те бывают разные? Ты хорошо смотри: пуля Улукиткана тоже от других пуль отличается, свой метка имеет. – И он толстым негнущимся пальцем стал набивать трубку табаком.
Я снова внимательно осмотрел пулю и заметил слабый рисунок в уцелевшем углублении тыльной стороны пули, изображающий рог. Это, как оказалось, и было родовое клеймо Улукиткана.
– Что, угадал?.. То-то! Ну, а теперь послушай, что старик будет толмачить. Раньше каждый эвенк свой колып[40] имел, пули лил с меткой, от этого и не было споров у охотников: чья пуля в звере, того и мясо. Понял? Так вот мы и узнали, что сохатого стрелял Улукиткан, вот и приехали проведать, спросить, какие новости у него, куда старая голова след тянет, и мясо привезли ему за пулю.
– А как же вы нашли нас?
Собеседник пронизал меня испытующим взглядом, как бы пытаясь разгадать, стоит ли вести со мною серьёзный разговор.
– Разве не знаешь – где бы человек или зверь ни ходил, след от него не отстанет. От убитого сохатого пошли пятным следом, нашли место, где кормился он, где Улукиткан скрадывал его, – это совсем не трудно. Стали там смотреть след старика и тут только догадались, что он экспедицию привёл сюда…
– Не понимаю, – перебил его Василий Николаевич. – По следу, что ли, догадались или как?
– Ну да… Что, не веришь? – спросил старик, прикуривая от уголька и окутывая себя дымом. – Его след ботинки делали, мы сразу не поверили, думали: может, это не Улукиткан ходил? Наши старые люди такую тяжёлую обувь не таскают. Еще хорошо смотрели след, да видно, не ошиблись. Улукиткан был. Потом думали: откуда старик взял ботинки? Сам не купит, в тайге не найдёт. Кроме экспедиции, тут никто ему ботинки не даст. Теперь скажи, правильно я толмачу?
– Вот и не угадали! – воскликнул Василий Николаевич, подмигивая мне. – Ведь это я был там в ботинках и я стрелял сохатого из берданы Улукиткана.
Гости, словно по сговору, громко рассмеялись и долго не могли успокоиться. Низенький даже закашлялся и, глотая открытым ртом холодный воздух, отрицательно качал головою. Мы же совсем не понимали, что рассмешило стариков.
– Хе!.. Ты думаешь, старики совсем слепой стали, твой ботинки от Улукитканова не разберут!
– Да как же можно, если они совершенно одинаковые и по размеру, и по форме! Значит, и след у них будет похож один на другой, как две капли воды.
– Однако, угадали: не ты ходил на охоту, а он. Только слепой мог не заметить. Ты должен знать, что эвенки не любят тяжёлый вещи таскать: нож обязательно тонкий делают, котёл лёгкий, ружьё короткий. Когда мы хорошо смотрели след ботинка, увидели: край подошвы на них кругом срезан ножом. Это мог сделать только эвенк, чтобы легче были ботинки, а ты резать свои не будешь. Глаза человека должны всё видеть, а ум объяснить. Слепому худо ходить по тайге.
«Какая изумительная наблюдательность!» – подумал я, всё ещё с любопытством рассматривая стариков.
– Куда спрятался Улукиткан? Однако, гостей не хочет встречать? – спросил низенький, окинув коротким взглядом лагерь.
– Все наши проводники пошли стадо досмотреть, – пояснил я. – Они должны были уже вернуться, но, видимо, задержатся. Волки появились. Слышали, полчаса тому назад внизу выли?
Старики таинственно переглянулись, но и тени тревоги не отразилось на их лицах.
– Волки худо, – сказал маленький, сочувственно качая головой. – Однако, Улукиткан должен догадаться, что гости приехали, и прийти.
– Он видел, когда вы ехали? – спросил я.
– Нет.
– А как же он узнает?
– Если старик не оглох – без глаз догадается, что мы приехали.
– Не понимаю. Как можно не видя догадаться? Может быть, он знал, что вы где-то близко кочуете с оленями и непременно придёте проведать?
– Нет, Улукиткан не знал, иначе приехал бы сам первым к нам. Не так много стариков осталось в тайге, чтобы не заехать, – сказал опять маленький, и его дочерна обветренное лицо подернулось лёгкой грустью. Подсунув в огонь головешку, он продолжал: – Проживи и ты тут столько, сколько он, тоже догадался бы, что гости приехали. Мать даёт жизнь, а годы – опыт.
Василий Николаевич расшевелил костёр, повесил чайник и стал готовить ужин приезжим. Я же, не в силах сдержать любопытство, решил разыскать Улукиткана, чтобы, прежде чем старик придёт в лагерь, узнать, догадался ли он действительно о приезде давнишних приятелей. У меня не было оснований не верить этому низенькому, очень разговорчивому гостю, и в то же время такая догадка казалась невероятной.
В лесу было просторно, глухо. На вершинах гор давно померкли поздние следы заката. Похолодевшую землю прикрыла молчаливая ночь. Иду почти на ощупь. С трудом различаю валежник, пни.
Но вот из глубины старой, замшелой тайги доносится протяжный гул, какой часто приходится слышать ночью в лесу среди глубокой тишины.
И мне вдруг почудилось, будто тайга, подслушав наш разговор со стариками, вспоминает о чём-то давно минувшем. Я останавливаюсь, гул обрывается. До слуха доносится шорох, а затем и шаги. Иду на звук.
– Однако, ты за мною идёшь? – встретил меня Улукиткан.
– Да. Слышал, волки внизу выли? – сказал я, пытаясь отвлечь старика от истинной причины моего появления.
Старик добродушно рассмеялся, как смеются взрослые над наивной шуткой детей, и мне вдруг стало неловко, хоть я и не понял, над чем он смеётся.
– Лучше скажи, что налим на тебя лаял, скорее поверю, – произнёс он, успокоившись.
– Да ты что, Улукиткан, почему сомневаешься? Ей-богу, сам слышал, и не один выл, а стая.
Лицо старика вдруг стало серьёзным. Он укоризненно покачал головой.
– Давно тайга ходишь, и не знаешь, что это время в лесу волки не воют.
– Но ведь не я один, все слышали, почему же ты не веришь?
– Пошто не верю? Сам тоже слышал, только это не волки выли, а человек. Разве на стоянку никто не приходил?
– Приехали двое стариков.
– Э-э, значит, правда моя! – воскликнул обрадованный Улукиткан. – Это старый Осикта[41] приехал. Он шибко мастер выть, хотел меня обмануть, да напрасно – его песню я хорошо знаю, не забыл. Другой люди так петь не могут.
– А какой он из себя, ты помнишь? – спросил я, испытывая старика.
– Маленький, как мышь, узенький, нос острый, что шило, везде лезет, язык на месте долго не лежит.
Это было подмечено так точно, что мне больше ничего не оставалось, как подивиться всему тому, чему я был свидетелем в этот вечер, и покорно следовать за стариком, думая о его огромном житейском опыте. Эти старики научились постигать природу вещей, событий, и в этом их величайшая мудрость. Прожив всю свою жизнь в суровой тайге, как никто другой, они знают, что на земле всё существует во взаимной связи и что природа открывает свои тайны лишь тем, кто понимает её. А понимать – это значит уметь бороться с нею.
– Кого другого притащил Осикта? – спросил Улукиткан.
– Старика. Он тоже пастух Ироканского колхоза.
– Однако, Тешка. Толстый, что старый пень, и смирный, как заезженный олень?
– Его имени я не знаю, но видимо, он. Очень молчаливый старик. Они убили раненного тобою сохатого, по пуле догадались, что ты здесь, приехали проведать и привезли мясо за пулю.
– Хорошо, что старики не забывают наших обычаев, не всё раньше было худо, – ответил Улукиткан, но не спросил, как они нашли нас.
Видимо, это ему было так же ясно, как и то, что за ночью последует день.
Улукиткан шагает впереди, ощупывает посохом проход меж стволов сонливых лиственниц. Я иду следом. Над тайгой распласталась грозная туча. Темень, чёрная и холодная, сгустилась в кустах. Где-то позади, у подножия сопки, надоедливо гудит козодой.
Но вот сквозь тьму блеснул луч света, показались палатки, залаяли собаки. Пахнуло распаренным медвежьим мясом.
Услышав наши шаги, старики поднялись с насиженных мест и, всматриваясь в темноту, замерли. С какой точностью обрисовал их Улукиткан! Осикта стоял боком. Он был именно узеньким, а в профиле продолговатого лица с выдвинутыми вперёд челюстями было что-то мышиное. Второй старик, толстяк Тешка, высунувшись вперёд, стоял сгорбленный, опираясь руками о согнутые колени. В этой позе он был похож на старую копалуху.
Налетевший ветерок взбудоражил костёр, бросил во тьму сноп искристых звёзд. Толстяк, прищурив глаза, с птичьим любопытством взглянул на подошедшего приятеля, и от скупой старческой улыбки округлилось его плоское лицо, чёрной дырой распахнулся рот.
– Здорово, Улукиткан! – сказал он. – Дай руку… Вот так… Теперь я верю, ты жив. Всё бегаешь, прячешься от смерти? Она везде найдёт.
– Бегучего не сразу догонит, – ответил тот и, повернувшись к Осикте, поймал на себе его хитрый, притаившийся взгляд.
– Подожди, Тешка, не обмануться бы, – сказал узенький. – Надо хорошо разобраться – может, это не Улукиткан.
И он, щуря глаза и комично вытягивая шею, стал осматривать нашего старика, мял руками молескиновые штаны на нём, заглядывал под телогрейку; приседая на корточки, долго разглядывал ботинки, всему удивлялся. В его сжатых губах, на кончике жиденькой бородёнки, во взгляде затаилась шутка.
Улукиткан же стоял, как на смотринах, сдерживая улыбку.
Но вот Осикта стащил с него шапку и, увидев остриженную голову, ахнул, фыркнул, ткнул пальцем в живот и продолжал звуками выражать своё удивление.
– Ей-богу, Тешка, ты угадал, это он! Смотри, голову опалил, залез в одежду лючи. Только Улукиткан может так хитро спрятаться от смерти! А мы с тобой не догадались, что старый сохатый даже не линяет.
– И то правда, – ответил толстяк, переступая с ноги на ногу, как гусь во сне. – Если он придёт в таком виде к прадедам, перепугает там всех, после и нас с тобой не пустят туда… Что ты, Улукиткан, на это скажешь?
– После меня, верно, вас могут не пустить, – ответил тот. – Так уж я лучше тут маленько подожду, а вы оба отправляйтесь вперёд к дедам.
– Э-э-э!.. – в один голос завопили те. – У нас ещё тут много дел: не все звёзды сосчитали, не всё видели, не везде кочевали. К тому же добыли большого сохатого. Как ты думаешь, надо же время, чтобы мясо пережевать? – сказал узенький.
– Мясо оставьте нам, ангадя-ми[42] вам сделаем. – И Улукиткан, не выдержав, обнял Осикту, крепко прижал к себе, долго хлопал загрубелой ладонью по его костлявой спине и что-то ласково говорил.
В лагерь вернулись и остальные проводники. Они поочередно пожали руки старикам, не выразив при этом удивления. Значит, и они по волчьему вою догадались о приезде гостей. После приветствия все расселись полукругом возле костра, достали трубки с длинными чубуками, закурили. Заработали языки, заплёлся дым толстой косой и поднялся в тёмную ночь, к вершинам.
Узенький сидел в середине полукруга, затолкав под себя ступни согнутых калачиком ног. Его лицо, временами освещённое скупыми бликами костра, стало строгим, а голос звучал печально, как одинокий крик лебедя в тундре. Вспоминая о чём-то давно прошедшем, он озабоченно мял бородёнку, чертил ножом притоптанную землю возле себя и тыкал в темноту пальцем. Все внимательно слушали Осикту. Видно, было о чём вспоминать старику.
За разговорами не заметили, как подкралась полночь, пеплом подернуло рубиновую россыпь костра, и над рассказчиком, и над лагерем сомкнулась тьма.
Забравшись поглубже в спальный мешок, я пытался уснуть, но в голове занозой застряли события дня: и волчий вой, и угловатый кусок свинца, и появление стариков, и их рассказы. Мною вдруг овладело странное чувство: я был рад встрече с этими древними старцами, и в то же время мне было грустно оттого, что с их смертью бесследно исчезнут обычаи кочевников-эвенков, закроются страницы лесной книги, написанной о снежных бурях, о длинных тропах, бурных реках, звериных следах, о человеческой мудрости. Книги тайн природы, которую могли так хорошо читать старики-эвенки…
За палаткой последний раз вспыхнул и погас костёр. Умолкли голоса. В притаившейся ночи спала настороженно-чутко тайга. Где-то далеко в стаде жалобно стонал колокольчик.
– Ну и задали мне задачу старики! – мямлит, как будто спросонок, Василий Николаевич, шарит руками в потёмках и натягивает штаны, сапоги.
– Ты куда собрался? – спросил я его.
– Не могу уснуть. Сомнение зародилось хочу проверить, – буркнул он, распахивая вход.
В палатку ворвалась струя холодного воздуха. Ветерок шутя перебирал вершины старых елей. Всходила луна. На небе, на земле было пустынно.
Василий Николаевич вскоре вернулся. Он зажёг спичку и показал мне ботинок Улукиткана.
– Посмотрите, подошва на полранта срезана ножом. Вот они, старики, – истинные академики! Всё видят насквозь!
– А ты разве сомневался?
– Теперь нет. – И он, забравшись в постель, ещё долго ворочался.
Когда я проснулся, утро точило бледным рассветом восток. Тайга пустовала без ветра, без птичьих песен. Природа ещё дремала в сладостных грёзах и пробуждалась долго, нехотя. Старики уже оседлали оленей, готовились покинуть наш лагерь. Осикта и Тешка прощались с Улукитканом молча. В глазах у всех печаль. В голове думы: кто знает, сойдутся ли их тропы на последнем, коротком отрезке жизни? Встретятся ли они ещё когда-нибудь в этой тайге?
Улукиткан меняется трубками с узеньким Осиктой и ножами с толстяком Тешкой.
– Тебе счастье – Улукиткан, береги старика! Таких зрячих уже нет больше и не будет, – сказал, прощаясь со мною, Тешка. – Теперь ты скажи, что нам желаешь в дорогу, и надо ехать: стадо может далеко уйти.
– Желаю до дому благополучно докочевать, здоровья, спокойной тихой жизни в своем селении, – ответил я. – Отогрейте себе место в колхозе и живите без забот и хлопот, как другие старики. В колхозе, наверно, есть кому сменить вас?
Гости недовольно переглянулись и, отвернувшись, молча стали смотреть, как огонь пожирает головёшки.
– Люди есть, да не все теперь тайгу знают, – ответил Осикта после раздумья. – Совсем другой школа учатся, картошку от лука отличают, да они тут не растут, а след волка от собачьего не разбирают, блудят в лесу, время не знают, когда кто родится, где живёт. Как можно доверить слепому колхозное стадо? А нам привычно… Ты говоришь – надо согреть место. Зачем? В стоячей воде муть долго держится. Не пристала старикам сидячая жизнь, лучше тяжёлая котомка и длинная дорога.
Мы распрощались. Гости перебрели Кунь-Маньё и скрылись за тёмной стеной берегового леса. Следом за ними ленивой рысцой бежал Майто. Через несколько минут после того как смолкли шаги оленей по гальке, донёсся вой волка. Насторожилась тайга, всполошились собаки. Мы переглянулись с Улукитканом, и многозначительная улыбка смыла с лица старика грусть разлуки.
Лагерь ещё спал. Я только забрался под полог, как ко мне заглянул Улукиткан. Он поманил меня пальцем.
– Сонгачан[43] родился, иди смотри. Бальдымакта всегда приносит счастье, – сказал он таинственно.
Я вылез из палатки. Олени окружили лагерь. Одни из них лежали на утоптанной земле и лениво пережёвывали корм, другие тут же бродили в поисках солонцов. Под старой елью стояла самка, единственная в стаде, а рядом с нею – худенький и очень маленький телёнок. Едва родившись, он первым долгом испробовал работу своих лёгких, обнюхал воздух и, вероятно, удивился, сколько в нём разных запахов. Затем встал кривыми, неустойчивыми ножками на землю и чёрными влажными глазами начал осматривать окружающий его мир. Всё тут было для него интересным: и палатки, и лес, и солнце, и птичьи песни, и забавный ручеёк, и мы с Улукитканом.
«Бе-ек!» – вырвалось у него от удивления.
Ему в ответ нежно промычала мать, и тут только новорождённый вспомнил о голоде. Шатаясь и неуклюже переставляя ноги, он подошёл к матери, стал тыкать влажной мордочкой в живот, ища соски. Делал это oн так уверенно и настойчиво, словно не впервые. Наконец-то нашёл их, обрадовался, задёргал хвостиком, начал бить крошечными ножками о мёрзлую землю, а молоко стекало по его губам.
Через пять минут телёнок улегся возле матери и погрузился в свой первый сон. Мать, с опаской поглядывая по сторонам, стала зализывать пушистую шерсть на его спине. Мы с Улукитканом отошли к костру.
– Слабый он, как пойдёт с караваном? – сказал я.
– Думать будем. Говорю, новорождённый к счастью. Только глупый откажется от него. Нечасто попадается оно в дороге, – ответил старик.
Наш разговор неожиданно оборвался. Лежавший за палаткой Кучум учуял телка, вскочил и бросился под ель, намереваясь расправиться с ним, да не успел – мать опередила. Молниеносным ударом передней ноги она отбросила кобеля в сторону и угрожающе затрясла головой. А телёнок продолжал спокойно спать: он ещё не ведал опасности, не знал, что такое враги.
«Бе-е!» – протянула мать и, не оглядываясь, зашагала к ключу.
Новорождённого этот звук разбудил. Он встал и пошёл следом за матерью. Та, не задерживаясь, побрела через ручей к противоположному берегу. Я хотел броситься и поймать телёнка: не верилось, чтобы он, только что родившийся, мог преодолеть течение. Но Улукнткан удержал меня:
– Пусть привыкает. Он начинает жить.
И мы были свидетелями, как это хилое существо на слабых ножках, не имея опыта, стало переходить ручей. Шумно плескалась ледяная вода. Быстрое течение готово было опрокинуть телка, отбросить вниз. Но он вдруг упёрся ножками в камни, подставил течению бок и, тужась изо всех сил, полез вкось на струю. Как взрослый олень, малыш вытягивал шею, прыгал, торчмя поднимал крошечный хвостик и, выбравшись на берег, так же, как и мать, стряхнул с себя воду. Он ещё не прожил и получаса, а уже с поразительной точностью копировал движения взрослых оленей.
Мать, не задерживаясь, увела телка от берега в заросли стланика. Поднялось стадо и, кормясь, разбрелось по мари.
Работа на Кунь-Маньё была закончена. Лебедеву предстоял поход на Джугджур и Становой, чтобы отстроить пирамиды на вершинах, намеченных нами при недавнем посещении того района.
Мы же со своими проводниками отправились к верховью реки Зеи, чтобы найти там перевал через хребет, а по пути побывать у геодезистов и топографов, работающих на Джугдыре.
Через час мы сняли палатки. Поскольку наше и лебедевское вьючное снаряжение и продовольствие находилось на Мае, решили добраться туда на нартах и там разойтись по своим направлениям.
Когда весь груз был упакован и увязан, снова собрали оленей, но среди них не оказалось телка. Мать спрятала его где-то в лесу, а сама вернулась в стадо и среди оленей оставалась незаметной, словно в ней заглохло материнское чувство. Но изредка она поднимала голову, долго настороженно прислушивалась к тишине, и тогда в её глазах вспыхивала тревога.
Мы тщательно обыскали кусты, перелески, осмотрели мари – нигде телка не оказалось. Чужие захоронки искать трудно, в этом нас хорошо убедил сегодняшний случай.
Дня оставалось немного, решили отложить выезд до утра. Вечером ещё раз и более тщательно обшарили тайгу, но всё безрезультатно. Местность вокруг стоянки так истоптали олени, что даже Улукиткан не смог разобраться в следах. Пока мы бродили по лесу, самка незаметно исчезла из стада и вернулась только часа через полтора, причем со стороны отрога, откуда мы её не ожидали.
– Эта матка – баюткан[44]. Ево, как дикий олень, прячет телка. Всё равно найдём, – успокаивал всех Улукиткан.
«Какая удивительная сила инстинкта!» – подумал я. Нужно же было матери догадаться увести телка и спрятать его где-то в уединённом местечке, а тому затаиться и, не выдавая себя, часами лежать без движения!
Этот инстинкт самка унаследовала от отца-сокжоя. В диком олене он сильно развился в соответствии с условиями его жизни. Ведь почти все крупные хищники: медведь, волк, росомаха, рысь, филин, беркут и другие – не упустят случая поохотиться за телёнком северного оленя. Но, оказывается, нелегко его найти, спрятанного в россыпи или под стланиковым кустом, где малыш проводит весь день. Можно рядом пройти и не заметить рыжий комочек, плотно прижавшийся к земле среди пожелтевшей растительности или ржавого мха.
Вечером, перед тем как стемнеть, Улукиткан молча оделся, положил в котомку узду, маут, взял посох и зашагал на марь к стаду.
– Оленей караулить пошёл? – спросил я каюра Николая.
– Старик хочет мать обмануть, найти телёнка.
– Куда же он ночью идёт искать?
– Улукиткан не хочет счастье бросать. Сейчас наденет на матку колокольчик и будет ждать; всё равно она ночью или утром побежит к телку, он и пойдёт за ней. В тайге колокольчик далеко слышно.
Улукиткан долго не возвращался. Все поужинали и уже собрались лечь спать, как послышались его тяжёлые шаги. Он медленно подошёл к костру, устало опустил на землю котомку, из которой пугливо смотрел пойманный телёнок, а следом за стариком бежала с протестующим криком мать.
Мы назвали новорожденную Майкой, и все были рады, что в нашу жизнь вторглось такое забавное существо. Оно невольно вызывало у нас тёплое чувство, и мне стало понятно, почему в прошлом, в быту лесных кочевников, считалось, что новорождённый оленёнок приносит счастье. Несомненно, он как-то украшал своим присутствием суровую, однообразную действительность, а будучи выращенным, составлял благополучие семьи.
Майку, как пленницу, старик привязал к лиственнице, а собакам Василий Николаевич пригрозил дубинкой, чтобы не трогали её. До утра тревожно кричала мать, не понимая, почему телёнок не желает покинуть лагерь и не обращает внимания на её настойчивый призыв.
Первое своё путешествие новорождённая совершила на нарте со связанными ногами, завёрнутая в старенькую дошку Улукиткана. Вначале Майка протестовала энергично, силясь высвободиться, а когда из этого ничего не вышло, начала жаловаться, выражая протест криком. Но скоро, видимо, устала и крепко уснула. По прибытии на Маю она была освобождена и так обрадовалась, что стала резвиться, хотя в её ногах ещё не было силы и уверенности – от этого её прыжки были неуклюжими и вызывали у всех улыбку. Майка пыталась бегать, но её пугали валежник, кусты, тени деревьев, шум реки. Собаки сдержанно наблюдали за нею.
Два последующих дня прошли в хлопотах. Окончилась зимняя дорога, и теперь нужно нарты сменить на вьючное снаряжение. Из упряжных ремней выкраивали подпруги, чинили уздечки, подбирали потники. Весь груз, доставленный на Маю в больших ящиках, тюках и мешках, следовало расфасовать на вьюки, удобные для перевозки на оленях, и с таким расчётом, чтобы каждая полувьючка весила не более двенадцати-пятнадцати килограммов. Кроме того, здесь, на стоянке, оставляем лабаз с запасом продовольствия для геодезистов и топографов экспедиции, которые придут сюда осенью.
Лагерь в эти дни не узнать: одни шьют, другие упаковывают, третьи колют доски для лабаза, каюры подгоняют и метят сёдла. Дни стоят на редкость солнечные, и так хорошо в тайге, что кажется, никогда бы её не покинул!
На реке Мае мы увидели много перелётных птиц, уже прилетевших в районы гнездования. Сегодня утром, семнадцатого мая, слышали мелодичную песню седоголовой овсянки. За последние два дня я добыл для коллекции юрка, пятнистого сверчка, пеночку-королька. В коллекцию попала и седоголовая овсянка. Ещё второго мая Василий Николаевич добыл бурую пеночку.
В погожий майский день мы распрощались с отрядом Лебедева. Его караван из сорока пяти вьючных оленей уходил на север, к безымянным вершинам Джугджурского хребта. Мы машем руками, провожая товарищей в далёкий и тяжёлый путь, машем им долго, пока караван не скрывается за поворотом реки.
Через час и мы покидаем стоянку. На месте недавнего жилья осталось большое пепелище, изломанные нарты, заботливо сложенные пирамидой, да надпись на толстой лиственнице о пребывании здесь экспедиции.
Наш путь лежит вначале вниз по Мае, дальше он свернёт на запад, к реке Зее. Караван ведёт Улукиткан. Его маленькая сгорбленная фигура плавно покачивается в седле на первом олене.