В тайге шало разгуливала весна. Наливалась, звенела прозрачным стеклянным звоном. На взлобках увалов из мшистой дымящейся земли вылупились малахитовые усики куропаточьей травы-дриады и розовые пуговки камнеломок, сухо щелкали под ветром набухшие лозины со вздутыми бородавками. Лед на Меюме распух, почернел. Гоготали гуси, над кочками кричали самцы-куропачи, зазывно токовали тетерева. А в прогретой бронзово-серебристыми солнечным нитями воде бочажков – красная россыпь только народившихся водяных блох. Колесят, отчаянно кувыркаются. И во всем этом: в почерневшем льде на реках, в зазывном ворковании тетеревов, в ошалевших от тепла водяных блохах, в звонких посвистах пуночек и куропачей, в буйном гоготании гусей – ощущалось что-то волнующее, трепетно-пробуждающееся…

Вот уже второй месяц, как Лузин жил на этой скважине. Необычная это была скважина, непохожая на другие. Вела себя странно. То чихала, как верблюд, плевалась песком и шматками шоколадной глины, то буровой раствор пожирала цистерна за цистерной. Льешь, льешь – и все как в прорву.

– В гробу я это видел. Эдак и воды в реке Меюм не хватит. Всю вычерпаем, – ворчал Тульский.

– Но-но, Саня, есть еще старушка Обь, – возражал ему Бондарев и хитровато перебирал сухими фиолетовыми губами. Смутное странное волнение испытывал Бондарев.

Абдурахман суетился возле устья скважины, вертел озабоченно головой. «Неужели и тут нам не повезет? – думал он. – До каких же пор будут неудачи? Куда смотрит аллах и пророк его Магомет? Ах, шайтан, шайтан-бек… черт… Уже и диплом инженера-нефтяника получил, а нефть найти – не могу. И зачем только отец рассказал всем в ауле, что я нашел нефть? Приеду в отпуск – засмеют дехкане. Яшули и здороваться не будут… До чего загадочная скважина! Ах, шайтан, шайтан-бек…»

После непродолжительных дебатов Лузин и Турута пришли к выводу, что бур вошел в густую сетку трещин, которые ненасытно, как огромная губка, пожирают воду. Впору добавить в раствор извести и жидкого стекла, иначе трещины не закупоришь.

На том и порешили.

Лузин жил с людьми Туруты в стареньком, законопаченном мхами и лишайниками балке, который стоял в двухстах метрах от буровой на берегу голосистого ручья. В партии было шесть буровых станков и кроме этой скважины бурились еще пять. Но Лузин наведывался в остальные бригады один раз в неделю. Там все было спокойно, обыденно. А вот у Туруты… Пуще всего боялся Лузин сейчас аварии. Меюмская партия держится на волоске. Любая осечка недопустима.

И еще Лузину чудилось: уйди он хотя бы на сутки из бригады Туруты – и здесь случится ЧП. Нахомутают что-то эти артисты. Как пить дать.

И словно догадываясь, что происходит в душе Лузина, Турута мягко говорил:

– Не волнуйся, Глеб Иваныч. Все будет на ять. Удринский газ я запомнил, аккурат, на всю жизнь. За одного битого двух небитых дают.

– Ну-ну, поживем – увидим. С превентером, значит, теперь бурите, да? – улыбался глазами Лузин, подавив тревожный вздох.

– А то как же иначе? И не один превентер, а сразу два. Для верности, так сказать. Удержат не только газ или нефть, а и самого дьявола.

– Ого! Крепко.

– Запор – будь здоров. На все триста. Да и бурим ладно – почти по тысяче метров в месяц. Три элеватора вместо одного, – ворковал Турута.

– Слыхал, слыхал… Тульский придумал, да?

– Он…

Лузин щурился, массировал плечо.

– Да-а, ребята у вас, Тихон Макарыч, дельные. Только все равно червячок меня гложет. Боюсь я чего-то. Пугливым стал…

– Это быват, Глеб Иваныч, быват… – Турута взял паклю и быстро стал вытирать перепачканные дизельным маслом ладони. – Чует мое склеротическое сердце: быть нефти на этой скважине…

– Дай бог, Тихон Макарыч, дай бог.

– Будь спок, Глеб Иваныч, мои хлопцы тебя не подведут. Застолбим нефть, ешти ее двадцать, вот увидишь…

Лузина била дрожь. Он запахивал поплотнее геологический плащ и шел к ручью. Здесь под лохматым кедром буровики сладили скамейку, сработали столик. Лузин опускался на скамейку и подолгу глядел вдаль. Нефть, которой в этих местах еще никто и в глаза не видел, встреча с Ниной, совещание в Таежнограде, сегодняшние и завтрашние заботы буровиков, – все переплелось, завихрилось. В предчувствии чего-то большого и радостного голова была чуточку хмельной. Мысли перескакивали с одного на другое, не задерживаясь, в глазах рябило от белого незаходящего солнца, и сильно покалывало под левой лопаткой. А на курье весело гоготали гуси, кричали утки…

Когда скважину пробурили до отметки «2100», Лузин вызвал по рации – из поселка – каротажников. Их высокий оранжевый вездеход с белой надписью «Эй, ухнем!», дробно позванивая траками, подкатил к буровой наутро. Начальник каротажного отряда Ким Задериголова – в черной безрукавке из оленьей шкуры, в шерстяной шапочке с красным помпоном – осмотрел устье скважины и одобрительно заиграл белыми, как алебастр, зубами:

– Чистота и порядок. Хоть кинофильм учебный снимай. Молодцы гвардейцы! – Он подошел к Лузину. – Я весь внимание, Глеб Иваныч.

– Сделай электрокаротаж и отбери стреляющим грунтоносом образцы. Интервал отбора скажу, когда покажешь диаграмму.

Задериголова ждал, по обыкновению, что начальник партии пояснит (так, по крайней мере, было раньше), какая именно порода его интересует, но Лузин молчал. Сухие губы плотно спаяны, густые брови низко надвинуты на синевато-белый перламутр щелок. Задериголова подивился в душе, но расспрашивать ни о чем не стал. Лишь уточнил деловито:

– Это все?

– Пока все. А там – видно будет, – буркнул Лузин.

Задериголова вытащил милицейский свисток и запустил трель. Из заднего отсека вездехода выпрыгнули оператор Мацкевич и рабочий-лебедчик Афрониди.

– Отчего хипеш? Что сгорело, кто женился?

– За дело, драгуны.

Каротаж проходил, как по маслу. Никаких тебе остановок, отклонений. Все шло хорошо. Но ведь главное-то было впереди… Лузин горбился в углу операторского отсека, прикипев глазами к синеватой, разграфленной на прямоугольнички, бумажной ленте, которая накручивалась на барабан. Задериголова бешено вращал в разные стороны пластмассовую ручку диска компенсатора, который был связан с длинной металлической планкой, заканчивающейся карандашом. Медленно ползла бумага, черный клюв карандаша рисовал на ней кинжалы, пилы и корыта…

Рядом с Лузиным сидел Мацкевич. Он никак не мог взять в толк, почему именно Ким решил собственноручно записать диаграмму на этой скважине. Неужто не доверяет? И это – после пяти лет совместной работы? Кино… Ну, что особенного в этой скважине? Ну, песковала немного, потом много трещин было, воды прорву съела – и все… Нет, Лузин, пожалуй, сегодня не такой, как всегда. Напряженный он какой-то.

Мацкевич поглядывал то на Глеба, то в распахнутое окно лебедочного отсека, где дергался за рычагами одесский грек Афрониди, утирая локтем блестящий кончик своего безукоризненно выточенного греческого носа. Крутилась, не спеша, огромная лебедка, на нее наматывался мокрый кабель в синей резиновой кожуре.

«Что же она принесет, эта скважина? Что?!» – неотступно вертелось в голове Лузина. Он чувствовал, как по спине струятся ручейки пота.

Когда каротаж был завершен, Афрониди поставил на тормоз лебедку и вытащил из черной глотки скважины длинный зонд с тремя свинцовыми электродами-шариками.

– Готово, командор. Рыбка на берегу синего моря.

– Щетки из коллектора не забудь вытащить.

– Вы меня дюже обижаете, командор. Разве Афрониди когда-нибудь подводил команду, а? Что? Не слышу, командор?

– Ладно, не тарахти. Побереги язык.

Задериголова смотал с барабана каротажную диаграмму и протянул Лузину. Тот впился в нее глазами…

– Ну и как? – заглянул в окно операторского отсека запыхавшийся Абдурахман.

– Тихо, ты! – одернул его Мацкевич. На буровой – космическая тишина.

Напряженно вытянув шею, стоят возле вездехода каротажников буровики – Турута, Бондарев, Тульский, Проняев, Черных, Хмельницкий. Мается Абдурахман Сулейманов. И даже сиамский кот – Цезарь, бросив «умываться», сосредоточенно смотрит своими блестящими смарагдовыми виноградинами на оранжевый вездеход с белой надписью «Эй, ухнем!».

Шуршит исписанная змейками бумажная лента в руках Лузина…

«Кажется, есть… А может, он ошибается? Нет, здесь четко все видно Есть! Есть!!» – На коричневом виске Лузина вздулась, затрепетала жилка. Впервые за много последних месяцев он улыбнулся. Вначале – как-то несмело, скупо, потом – шире, щедрее.

– Вы… вы гении, ребята! Отбирайте грунтоносом образцы! Живо! Абдурахман сел – ноги от радости подломились.

– В каком… интервале? Где именно отбирать?

– Две тысячи пятьдесят – две тысячи шестьдесят метров. Быстрее, ребятки, быстрее…

– Что-то интересное, Глеб Иваныч? Интересное, да?

– Потом, Ким, потом. Не теряй времени!

И снова гремит лебедка, снова блестящим ужом убегает в распахнутый зев скважины резиновый каротажный кабель. Лузин крупно вышагивает взад-вперед возле оранжевого вездехода. Десять шагов туда. И десять шагов обратно. Молчит Лузин. Молчат, затаив дыхание, буровики. И каждому из них чудится, что стук его сердца мешает каротажникам. Лучше уж отойти.

Тридцать минут… Пятьдесят… Один час двадцать…

Громко-остервенело чмокает папиросиной Лузин. Не докурив одну, выдергивает, раздирая пачку, другую. Жадно затягивается, дымит через вздутые ноздри, как труба фабрики.

– Все, Глеб Иваныч! Шабаш!

Лузин и буровики бросаются к круглому зраку скважины. Афрониди осторожно вытаскивает щипцами из гнезд грунтоноса маленькие, похожие на обрубки охотничьих гильз металлические стакашки на тросике. Все они забиты породой. Лузин хватает тросик и, постелив на земле носовой платок, выковыривает перочинным ножом содержимое стакашка… – Желтовато-серые кусочки спрессованной глины. А в них – черные жилки смолы…

– Битуминозный аргиллит! Аргиллит, Глеб-ага!

– Озокерита много!

– Ура, хлопчики! Коль есть битумы – будет и нефть! Как дважды два!!

– А что такое «нефть», робя? Откель это слово, а?

– Эх ты, лопушенко! Слово «нефть» пошло от мидийского «нафата», что значит «просачивающаяся, вытекающая». Вник? То-то же, деревня! Столько работаешь в геологии – и ни хрена не волокешь…

Улыбаются буровики, улыбаются геофизики. Дрожащими руками берет Лузин кусочек аргиллита. Разглядывает в лупу. Подносит к глазам. Нюхает. От породы шибает бензиновым запахом. Лузин нанизывает ее на шомпол, как шашлык, и подносит спичку. Ярким синевато-рыжим полымем вспыхивает порода.

– Вот это факел! Ай да глина!

– Знатно горит, чертяка. Хоть суп вари!

– И дров не нужно. Фейерверк, ешти его двадцать!

– Надо бы спрыснуть такое событие, Глеб Иваныч! Спирта у завхоза навалом. Карнавал устроим, а? Чтобы везде было слышно, а?!

Все смотрят на Лузина. Красные, как у голубя, глаза его блестят, темные зрачки расширены от бессонницы. С трудом пригасив дрожь, он разнимает искусанные до синевы губы в запеках:

– Событие, ребята, действительно большое. Кажется мы и впрямь ухватили дядьку Черномора за бороду. Но карнавалы устраивать еще рано. Самое трудное – впереди.

– Говори, Глеб Иваныч, что делать дальше, – посерьезнел Турута.

Лузин погасил факелок, перевел просветленный взгляд на своих людей.

– Надо продолжать бурение. И следить в оба за удельным весом раствора. Битумы – это хорошо. Но нам нужна нефть, ребята. Нефть!

Скважину бурили еще шесть суток. И почти все это время Лузин пробыл на буровой. Спал не больше двух часов в сутки. Взбадривал себя крутым чифиром (пачка чая на кружку воды), пригоршнями плескал студеную воду на пылающее лицо. Не передоверяя буровикам, собственноручно замерял ареометром удельный вес бурового раствора. Пробовал его на язык, размазывал на ладони. Пуще огня боялся он, как бы не упал удельный вес раствора. Ведь тогда пиши пропало. Не успеешь и трубы толком посадить, как скважину завалит.

Не отходил от буровой и Ким Задериголова. То трубы ощупывал, то насос разглядывал или бегал у тепляка взад-вперед. Вконец надоел буровикам своими бесконечными: «Скоро, а?», «Когда же ОНА пойдет, а?».

Не терпится Киму. Очень хочет он увидеть нефть. Свою первую большую нефть. Спит – и видит ее. Белую, черную, красную, голубую…

Ким Задериголова был сыном известного ученого, крупного специалиста по каротажу. Отец учился премудростям каротажа во Франции, в знаменитой фирме братьев Шлюмберже, а в 1929 году уже самостоятельно каротировал скважины на Кавказе. Отец сумел привить сыну любовь к геологическим наукам с детства. Во втором классе Ким уже знал, как геофизики ищут железо и нефть, какие минералы встречаются на Алтае и что такое гамма-каротаж. Отец умер три года назад. Он приучил сына делать ежедневно – утром и вечером, – дыхательную гимнастику, читать, когда трудно, «Дерсу Узала» Арсеньева и побольше бывать в поле.

«Только с помощью каротажа геологи могут получить полную информацию о скважине, – любил повторять отец. – Только с помощью каротажа геологи узнают, на какой точно глубине залегают песок и глина, чем «дышит» скважина, много ли там нефти. Но есть скважины рядовые, скважины – «пустышки», а есть – скважины ключевые, главные. Внешне они похож одна на другую как сестры-близнецы. А вот внутри… Жизнь – это как расшифровка скважины. День последующий никогда не похож на предыдущий, и каждый день по-своему загадочен. Свою главную скважину надо искать долго и тщательно, может быть, всю жизнь…»

Невтерпеж было Киму, невтерпеж было Бондареву, Тульскому, Мацкевичу…

– Проверяй давление, Абдурахман. Проверяй каждые полчаса, – одходил Лузин к Сулейманову.

– Хоп, Глеб-ага. Все делаю по инструкции. Отдохните, Глеб-ага.

– Не жалейте глины, Тихон Макарыч, не жалейте, – говорил то и дело Лузин Туруте. – Раствор должен быть густым, как сметана. Только в этом наше спасение.

– Видит бог, и так даю выше нормы. Удельный вес – один и семь десятых. Куда дальше?… Иди лучше поспи, Глеб Иваныч… Глянь-ка в зеркало, на кого ты похож…

Но Лузин уходил лишь после того, как Бондарев и Тульский добавляли в – и без того густой – раствор глины… На ветхом старом студебеккере с помятой цистерной (в ней возили воду для бурового раствора) торчало на железной руке круглое, заляпанное грязью зеркало. Лузин вытер его, погляделся. На него смотрел заросший, как питекантроп, сгорбленный мужичишка в порванном плаще, с лихорадочно блестевшими кровянистыми глазами.

На седьмые сутки схватило волчьей хваткой сердце. Ни дохнуть, ни выдохнуть. Левая рука зашлась, плечо кололо так, словно в костях были раскаленные железные шипы. Лузин сел, где стоял – прямо на мокрый ягель обочь балка.

Подбежал Тульский, участливо зацокал языком:

– Что с вами? – Неистово забарабанил кулаком по стенке балка. – Макарыч, Алеха! Быстро сюда!

– Нельзя так, Глеб Иваныч… Шесть суток без роздыху. Загонял ты свой мотор. Ломовая лошадь и та отдыхает, ешти ее двадцать… А ну-ка ляг, мил человек… Помогите, хлопцы… Вот так… Ляг, ляг. Без разговоров…

– Эх, хотя бы поскорее найти эту клятую нефть…

– Доведет она нас… Замордует совсем. Бледный вид и макаронную походку будем вскорости иметь.

– Лежит где-то в земле окаянная. А люди из-за нее животы дерут, инфаркты получают…

– Типун тебе на язык, дуркошлеп… Лежи, Глеб Иваныч, лежи! Все будет в норме…

– Не переживайте, Глеб-ага. Мы всё сделаем. Всё-всё сделаем!

Лузина накачали валерьянкой, сунули под язык таблетку валидола.

– До утра не вставай, чуешь? Тоже мне, герой. Управимся и без тебя, – отчитывал его Турута.

Мало-помалу боль отпустила и незаметно Лузин провалился в бездонно-сладкий колодец сна. Приснилась ему широкая голубая река, перистые пальмы на берегу. Куда ни кинь – повсюду яркое, в дымчатом ореоле солнце. А под полосатым тентом – Нина. Ладно сбитая, в красном купальнике, на лице блестят, как сгустки кедровой смолы, капли воды. Нина улыбается. А над голубой водой мельтешат какие-то разноцветные птицы, порхают бабочки…

Проснулся Лузин от странной тишины. В балке никого не было. Не слышно и треска дизеля на буровой. Лишь мурлыкал на подоконнике, полузакрыв слезящиеся зеленые шарики «Цезарь».

Лузин яростно потер глазные орбиты. Неужто уже девять утра? Ну и дела…

Бросился к буровой вышке. Почему молчит станок? Что произошло? Ребята ишачат, а он дрыхнет, как пожарник.

Засовестился и с неожиданной ясностью почувствовал: он прозевал что-то важное!

Буровики стояли тесным гуртом у желоба, по которому убегал из скважины в большую квадратную яму глинистый раствор. Улыбающиеся, взволнованные, грязные лица. В мышковатых зрачках – иступленно-радостный огонь… Неужели подсекли?!

– В чем дело… Тихон Макарыч? Почему не бурите?

– Пошла нефть, Глеб Иваныч! Нефть понимаешь?! Не-ефть, ешти твою двадцать!!!

В густой беловато-желтой пузырящейся сметане желоба – бурые маслянистые пятна. Их много. Bесь желоб в бурых пятнах…

Лузин опустился долу – ноги больше не держали. В глазах плеснулось зеленое пламя. Перехватило горло. Нефть! Неужели это она, меюмская нефть?! А может, это галлюцинация?

Лузин цапнул когтистым пальцем нос, подбородок. Хлопнул ладонью по уху. Да нет, все на месте. Он видит, слышит. У него все на месте. Заскоков нет, это наяву. Не наводи напраслину, Лузин!

Обмакнул палец в бурое пятно, лизнул языком. Она! Родимая! Собственной персоной! Резкий бензиновый запах. Нефть!!

Лузин дернулся мелким смехом, потом поперхнулся, как от рыбьей косточки. Потом запрыгал, как ребенок, которому дали красивую игрушку, захохотал. Снова колупнул грязным ногтем налившееся багровой кровью ухо.

– Нефть, ребятки!! Нефть!!!

– Ура-а-а! Ура-а-а! – выдал что было моченьки Тульский.

Полетели вверх шапки, задрожал, закачался от смеха и радостных воплей весенний таежный воздух.

Буровики и геофизики тискали друг друга в объятиях, прыгали, хлопали в ладоши. Качали Лузина, качали Туруту, Бондарева…

После того, как Задериголова вторично провел электрокаротаж, скважину обсадили толстыми стальными трубами, укрепили ее стенки. А чтобы нефть не смогла никуда просочиться, – в пространство между трубами и горной породой закачали дюжину цистерн цемента.

Теперь нужно подождать пять-шесть деньков, пока не затвердеет цемент. Лишь после этого можно вскрывать продуктивный пласт, или, как говорят буровики, – «пускать кровь». Лучше всего это делается с помощью огромного сигарообразного перфоратора, который каротажники опускают в скважину. Бронебойные пули перфоратора пробивают стальные стенки обсадной трубы, толстый цементный чехол – и врезаются в породу. Нефть, как вода из сифона, устремляется в скважину.

Волнуется Задериголова. Еще и еще раз собственноручно смазывает перфоратор трансформаторным маслом, проверяет тяжелые бронебойные пули…

– Давай, Ким, давай, – гудит радист Купрейчик. – На эту скважину смотрит сейчас Европа, Азия и лучший город мира… – он вопросительно поглядывает на Афрониди:

– Одесса, конечно! – без колебаний отвечает тот, закатив черные, раскосые в поставе глаза.

– Я и говорю: Ростов. Купрейчик там прожил двадцать пять лет, три месяца и четыре дня. Не город, а картинка!

– Э-э, что ты понимаешь, камбала! Темный ты человек… – снисходительно улыбается Афрониди и, чуть помедлив, гнусаво-нравоучительным тоном добавляет: – Пропали вы бы все без нас – каротажников, – как слепые котята без мамы-мурки. «Каротаж» – это «хитрость» по-французски. Каротажники – мозг нефтяной геологии. На нас держится все, абсолютно все, уяснил?

– Это радио системы «ОБС» – «Одна баба сказала» – передало, да?

– Неисправимый ты человек, Купрейчик. Неисправимый и тупой, как сибирский валенок.

– Ладно, заливай, – машет рукой Купрейчик. – Я сегодня – добрый, ни на кого не обижаюсь. Нефть на меня, как бальзам действует. Шутка ли сказать: с 1935 года ищут в этих таежных дебрях нефть. И только сейчас запеленговали. Мы запеленговали, а?! Супермены, а?! Асы!!

Лузин тронул радиста за рукав:

– Надо бы, 0лег, оповестить кое-кого об этом событии…

– Купрейчик, Глеб Иваныч, всегда в форме, как гусар. Тысячу знаков в минуту. Рекорд Сибири. Что именно передать и кому?

Лузин вытащил авторучку и быстро набросал в блокноте: «Двадцатого мая в 14–00 на опорной скважине С-1 думаю получить мощный нефтяной фонтан. Это будет первая большая нефть Сибири. Наша нефть! Прошу не опаздывать» – Вот, возьми. Радируй секретарю обкома Тобольскому, Мореву, Комлеву и в Южную экспедицию – всем нашим.

– А Дусову?

– Туго соображаешь, Олег. По-моему, я четко сказал, кому именно посылать радиограмму. Спеши. Осталось три дня.

Купрейчик смиренно опустил ресницы.

– Понял, Глеб Иваныч. Икскьюз ми, плиз, как говорят в туманном Лондоне. Побежал на рацию.

Лузин сутками пропадал на буровой. Сон по-прежнему не шел, но Глеб не ощущал усталости. Он вслушивался в трюканье клестов и сухое шуршание буровых лебедок, смотрел на оживленные чумазые лица гео-физиков, на оловянное солнце, на розовые пуговки камнеломок и рыжие звездочки сиверсии в голубом жестком ягеле, вдыхал полной грудью пахнущий разнотравьем и кедровой хвоей воздух – и чувствовал как к нему исподволь возвращается хорошее настроение. Неизбывной тоски, злости на себя и других, тяжкой раздвоенности – всего того, что так мучило его все эти последние месяцы и годы уже не было. Оно ушло, растаяло как дым на шалом, весеннем ветру. Легочные мехи работают исправно, сердце почти не болит. Ну, а главное – есть нефть. То, ради чего стоило мерзнуть в обледенелых палатках, недоедать и недосыпать, пить пахнущую гнилью болотную воду и кормить комаров. То, ради чего стоило жить. Потому как нефть – это и есть жизнь, работа.

Первым из Южной экспедиции прилетел на санитаркой «Аннушке» Погосян. Был он в темной, кожаной куртке, красном свитере и модных зеленых очках. Спортсмен. Кинорежиссер.

– Здравствуйте, Глеб Иваныч! Здравствуй, Лузин джан… – сняв очки, тискал он Глеба в объятиях. – Еле, понимаешь, упросил эскулапов взять меня на борт. Никакого транспорта нэт к вам. Мертвая земля, как говорят в геологическом управлении. Ну, ничего, теперь они по-другому запоют… Кочари будут танцевать… Так значит, нефть, говорите?! Вай! Ну-ка, ну-ка… – Погосян схватил кусочек аргиллита с прожильем смолы, стал нюхать, разглядывать и так, и этак. Бросился к яме с буровым раствором. Бурые пятна местами разошлись, образовав тонкие маслянистые пленки. Там, тут. Повсюду. Пленки эти дрожали, отливали на солнце зеленым, желтым, оранжевым, синим цветом…

– Нефть! Настоящая нефть! Слышь, джан, это нефть!!

– И притом – очень высокого качества, замечу. Малосернистая!

Погосян резко кинул влево обе руки: Асса-а! – и вихрем понесся по кругу в искрометном танце…

– Браво, джан! Хорошо!!

Лузин с улыбкой наблюдал за раскрасневшимся, огнедышащим Погосяном. Когда тот успокоился немного, Глеб попросил поведать ему о новостях Южной экспедиции.

– Как там Зина, Полуянский?

– Зина в роддоме. Пополнение у них с Нестором намечается, – охотно рассказывал Погосян. – Дочь у них, Наташа. Ба-алшая уже. Три года. Теперь хотят сына – Вовку… Нестор закончил заочно геологоразведочный техникум. Ну, а Зина… Зину, Лузин джан, выбрали депутатом поселкового совета…

– Ну, а нефть? Нефть как?

– Если судить по тем материалам, которые я получил, то балшой нефти в Южном бассейне пока нэ предвидится.

Слухами земля полнитея. Купрейчик дал всего лишь три радиограммы: в Южную экспедицию, в геологическое управление (папаше Комлеву) и в райком партии – Мореву. Но уже через сутки о меюмской нефти знали почти все хантыйские и мансийские стойбища, лесорубы, рыбаки и, если не весь город Таежноград, то половина – уж точно.

Прикатил на оленьих нартах старик Янгуй-ики. Долго разглядывал буровую с расстояния. Выкурил трубку, напоил оленей. Потом очень серьезный, как будто даже чем-то озабоченный подошел к Лузину и поздоровался.

– Пася олэн, отец, пася олэн! Очень рад, что вы приехали! Вы тоже причастны к этой нефти. Она не только наша, но и ваша! Очень рад… – улыбался Лузин. – «Мангбада наро» не подвела!

Янгуй-ики протянул ему пухлую торбу из шкур:

– Вот.

– Что это?

– Сырая оленья печенка. Рыба сырок и рыба хариус. Ешь. Совсем худой.

– Пумасибо, отец! Пумасибо!

Утром неподалеку от буровой сел вертолет «МИ-6», который доставил под оранжевым полосатым брюхом буровые трубы. На вертолете прилетели секретарь обкома Тобольский, Морев, «Хоттабыч» и Дусов. Не прошло и десяти минут – как приводнился гидросамолет. Появились Свентицкий, Чижов, Люська, Иван Дятлов. И опять расспросы, поздравления, улыбки. Но больше всех суетился Дусов. Бегал по буровой, заглядывал, переламываясь торсом, в зумпф. Нюхал то и дело маслянистые пленки. Он не узнавал сам себя. Рушились выработанные со студенческой скамьи принципы.

– Молодец, Глеб! Тысячу раз молодец! – нахваливал Лузина Дусов. – Откровенно говоря, я всегда верил в тебя… Теперь о нашем геологическом управлении заговорят… Великолепно! Грандиозно!

«Быстро же ты меняешься, – думал Лузин. – Забавно даже смотреть на тебя… Говоришь одно, а в душе, наверно, – совсем другое. Скользкий ты человек, Гена. Обтекаемый. Ну да ладно, я камня за пазухой держать не умею. На земле места всем хватит. Мудрость жизни не в липких обидах и зле, а в великодушии. В том, что после темной ночи обязательно наступает рассвет…»

Дусов развернул каротажную диаграмму, приложил к ней металлическую линейку.

– Сколько же ты, Глеб, думаешь получить нефти, а?

Лузин смотрел Дусову прямо в глаза.

– Дебит скважины будет не меньше трехсот кубов в сутки.

– Ты это… серьезно?

– Вполне.

Дусов недоверчиво улыбнулся. Была смутная радость, удивление. И не было, как прежде, равновесия, устойчивости. Словно лопнула какая-то пружина.

– Ну и замашки у тебя, Глеб… Этак и обжечься недолго… Уж лучше…

– Не бойся, не пострадаешь, – бесцеремонно перебил Лузин и заспешил к Люське и Ивану Дятлову.

Люська была в спортивной куртке на молниях, а Иван – в новом бостоновом костюме, при галстуке. Лузин жадно всматривался в лица этих людей. С ними, этими людьми, была связана частица его жизни. С ними он искал нефть, колесил по марям, тонул в болотах, ползал в корчах, наевшись – за неимением другого – недоспелой голубики.

Неужели все это было? Четко, выпукло все видится. Чтобы там ни говорили, а человек познается только в маршрутах. Именно тогда, когда один сухарь на всех, а впереди – никаких просветов. А потом (как вот сейчас, по прошествии семи лет) – чистое доброе чувство. Ты радуешься за тех, кто был рядом с тобой в трудную минуту, кто отчаянно торил, так же, как и ты, тайгу. Радуешься за себя, наконец. Ведь выдюжил все-таки, не сплоховал. Не повернул назад.

– Извините, что не приехал к вам на свадьбу. Телеграмму получил вовремя, а вот улететь отсюда – проблема. Беда просто…

В больших, затененных ресницами-опахалами жгуче-синих Люсь-киных глазах – трепетное оживление. Глаза блестят, улыбаются, смеются.

– Ничего, Глеб Иваныч, мы все понимаем… Подарок ваш получили, за что – большое спасибо… Очень красивый свитер… А Ване… ему шапка понравилась… Спасибо…

– Ну, что вы, ребята… Пустяки. Расскажите лучше, как вы там живете?

– Все хорошо, Глеб Иваныч, все на месте… Получили в поселке геологов новую двухкомнатную квартиру, обставили ее мебелью. Живем, работаем. Учимся заочно в нефтяном институте… Я на пятом курсе, а Ваня – на четвертом… Он у меня по-прежнему в час по одному слову цедит. Молчун.

– Слово – серебро, а молчание – золото, – усмехнулся Иван.

– Я очень рад за вас обоих… Очень рад за тебя, Люся…

– Спасибо, – тихо обронила Люська и опустила глаза. На опаленной румянцем щеке плясал солнечный зайчик.

А потом все собрались у здоровенной глубокой ямы, «Бакинский амбар», «желудок верблюда», – так называли ее. От буровой к амбару этому протянулась длинная, похожая на ствол пушки труба. Плещется алый флаг на верхотуре буровой. Знобко дрожат тросы на копре. Ждут люди. В прищуренных улыбкой глазах – затаенный блеск. Волнуются люди.

Ярко-зеленый цвет пышных султанов куропаточьей травы-дриады, голубые расшивы ягеля, огненные чашечки таежных маков, желтая россыпь лютиков, пестрые костюмы людей, янтарные солнечные косы. Высокое и чистое небо. Шалая весенняя мозаика. Скрип. Гул. Шорохи.

Лузин глянул на часы: 13.59… Сейчас. Ровно одна минута. Только одна.

Сердце стучало жарко и отрывисто. Лузин бросил испытующий взгляд на геофизиков, потом посмотрел на буровиков, гостей… С трудом проглотил подступивший к горлу ком и, повернувшись к стоящему у фонтанной арматуры – на устье скважины – Тульскому, крикнул звенящим криком:

– Давай, Саня!

– Есть, елочки-иголочки! – Тульский поплевал на брезентовые рукавицы и торопливо стал раскручивать крестовину заслонки. Скважина чмокнула, захрипела, зарокотала, и в следующий миг из широкой пасти отводной трубы, хлестко пронзив бронзовый солнечный веер, с шуршанием ударил мощный черный фонтан. Густо запахло бензином. Тугая струя остервенело хлестала по стенкам амбара, дробилась на разноцветные осколки, баламутно вскидывалась мириадами темных брызг. Амбар кипел, пенился, жирно всхлипывал…

– Дебит – пятьсот десять кубов в сутки! Открытие века, братцы!! – просиял Бондарев, следя за секундомером.

– Ягши! Ягши! Ягши! – возбужденно повторял Абдурахман.

«Вот она какая, сибирская нефть! Моя первая большая нефть – думал Ким Задериголова. – Нефть я нашел, а вот свою главную скважину, – пожалуй, нет. Прав, наверно, отец, поиск этой скважины – очень долог и в нем – смысл жизни…»

– Спасибо, Глеб Иваныч, – с чувством произнес Тобольский и тут же, возле буровой, расцеловал Лузина. Голубовато-серые глаза секретаря обкома блестели от слез…

– Не-ефть! Больша-ая не-ефть!! Ура-а-а!!! – понеслось над буровой и в светло-синюю бездонную высь сиганули одна за другой красная, зеленая и желтая ракеты. Три огромных разноцветных коромысла повисли в воздухе, зыбким светом поливая тайгу, потом задрожали крупной дрожью, брызнули игольчатыми искрами и растаяли. Люди поздравляли друг друга, смеялись, плакали. Люди торопливо, словно боясь, что не хватит, мазали черной маслянистой жидкостью волосы, щеки, праздничные костюмы. Победа!

А нефть все прибывала и прибывала, и не было ей конца, не было покоя. Зеленовато-черная, теплая, густая жидкость…