Доколониальная история Габона, как и многих других стран Тропической Африки, с большим трудом поддается реконструкции. Причина тому – как отсутствие письменных свидетельств (за исключением описаний некоторых участков океанского побережья, сделанных европейскими путешественниками), так и недолговечность предметов материальной культуры из-за разрушительного воздействия влажной почвы, что не позволяет археологам стать эффективными помощниками историков. Восстановить общую картину истории региона можно лишь фрагментарно, начиная с момента появления у берегов Габона первых европейских мореплавателей – португальцев.

Традиционно история Габона до европейского завоевания рассматривается как история трех великих миграций. Первая миграционная волна, время которой пока еще не удается установить, – заселение региона пигмеями (бабинга). Вторая волна, о которой можно говорить с большей уверенностью, – «первое пришествие» банту. Их передовой отряд, мпонгве (племена, говорящие на диалекте мьене[1148]), появился в области эстуария Комо не позднее XIV–XV вв.[1149] Мпонгве пришли из долины Верхней Ивин-до и постепенно заселили его берега, где их и застали португальцы в последней четверти XV в.[1150] Освоение ими Габонского эстуария продолжалось до XVIII в.[1151] С XVI в. мпонгве начали мигрировать дальше на юг и постепенно заняли долину Огове. Вслед за ними в Габон стали прибывать другие племена группы банту: в Центральный Габон, прежде всего через долину Ивиндо, мигрировали бакале, оканда и бакота (возможно, с XVI в.), а в Южный Габон из бассейна Конго – эшира, бапуту балумбу и бадума (XVII–XVIII вв.). Третьей великой волной миграции считается «второе пришествие» банту в лице фанов и меке в XIX в.

К этому времени этническая география Габона выглядела следующим образом. Племена, принадлежавшие к группе мпонгве – собственно мпонгве, аджумба, орунгу (омбеке), нкоми (кама), галуа, иненга, – занимали зону эстуария Комо, дельту Огове, ее нижнее течение и прилегающую озерную зону, включая Фернан-Ваш. К северу от них обитали бенга, населявшие о-ва Элобей, Кориско и близлежащее побережье, а также басеке (секе), контролировавшие долину Комо и эстуарии Монда и Муни. Еще севернее – в бухте Кориско и на ее островах – жили бенга. К юго-востоку от эстуария Комо – в нижней части Средней Ивиндо, в долине Абанги и на Верхней Рембое – обитали бакале (акеле, келе). Центральную часть долины Средней Огове и предгорья массива дю Шайю населяли племена группы оканда – собственно оканда, а также бапинджи, симба, мичого; долину Огове за устьем Ивиндо и восточную часть Габона, в том числе долину Ивиндо, занимали племена группы бакота (окота) – собственно ба-кота, а также башаке (шаке), бангье (ангье), – распространяя свою власть до долины Мамбили в бассейне Конго. Долина Верхней Огове и долина Себе находились преимущественно под властью племен из группы бадума (адума) – собственно бадума, а также амбете (умбете), обамба, миндумбо, банджаби, бачанги, баканике (анджиани). К востоку и юго-востоку от них, вплоть до Среднего Конго – на Плато батеке и в долинах Лефини, Нкени и Верхней Алимы, – обитали племена группы батеке. На юго-западе Габона, в Северном Лоанго (вплоть до долины Верхней Нгунье) жили племена группы эшира – собственно эшира, балумбо, байака.

Миграция фанов в Габон в течение всего XIX в. явилась главным фактором, определившим внутреннюю ситуацию в регионе перед французским завоеванием. Откуда же они пришли? Этот вопрос стал одним из ключевых для историков. В середине XIX – начале ХХ в. «прародиной» фанов часто называли область Великих озер и даже долину Нила; предполагали, что они имеют общее происхождение с этносами азанде или санго, обитающими в северной части бассейна Конго[1152]. Эти теории были отвергнуты в первой четверти ХХ в. после появления этнологических и лингвистических работ Луи Мартру[1153], выдвинувшего гипотезу о приходе фанов с северо-востока, из зоны саванн. Основываясь на этнолингвистических материалах, собранных Анри Трийем[1154], Рене Авло предположил, что их миграция, как и миграция бакале, была вызвана натиском фульбе с севера (с середины XVIII в.)[1155]. В 1935 г. Жорж Брюель, однако, подверг этот тезис сомнению – по крайней мере, утверждал он, этот натиск не мог быть ее главной причиной[1156]; он также высказал идею, что до прихода в Габон фаны занимали регион Верхней Санги и Кадеи, т. е. обитали на северной границе Великого леса, немного севернее реки Думе[1157]. С того времени главными претендентами на роль прародины фанов стали область реки Санага (северный вариант) и область реки Санги (северо-восточный вариант). Начиная с Жоржа Баландье, северо-восточная теория начала находить все больше сторонников. По мнению ученого, под давлением фульбе фаны, разделившись на две группы, двинулись из района Санги одни к Санаге, а затем в Юго-Западный Камерун, а другие – к Ивин-до и Верхней Огове, после чего спустились к бассейну Комо[1158]. С точки зрения Пьера Александра, фаны явились «из какого-то горного региона, расположенного на северо-востоке от их настоящего места обитания, вероятно, к востоку от Адамавы». «Видимо, – предполагал он, – их предки или хотя бы некоторые из них появились там в результате миграции с юго-востока, направление которой соответствовало обратному направлению течения Санги к ее истокам; может быть, они были родом из долины Конго»[1159]. Филипп Лабюрт-Тольра, в целом следуя за Баландье, выдвинул гипотезу, что часть протофанов, «возможно, обитала между Верхней Сангой, истоками Нтема и районом к югу от Санаги»[1160]. Версию о приходе фанов из области Санги недавно поддержал также и Ксавье Ка-де[1161]. Надо сказать, однако, что даже в наше время появляются работы, в которых пытаются возродить старые концепции. Так, панафриканист Марк-Луи Ропивия в намерении максимально сблизить происхождение современных африканских народов и древних египтян вновь утверждает, что прародиной фанов была обширная область между Великими озерами и Бахр-эль-Газалем[1162].

В начале XIX в. часть фанов уже проникла в Северный Габон, в долину Нтема, и постепенно заселила область к западу от Верхней Ивиндо; другая часть занимала территорию Камеруна к югу от Санаги. По мнению Анжа Ратанги Атоза и Никола Метеге Н’на[1163], фаны на некоторое время задержались в районе Нтема и только через несколько десятилетий возобновили свое движение на юг.

Какими бы ни были исходные причины миграции фанов, после того как они оказались на территории современной габонской провинции Волё-Нтем, ее характер и направление начали определять совсем иные факторы, прежде всего социально-экономическая ситуация, типичная для прибрежных областей Черного континента.

С момента появления первых европейских кораблей у берегов Тропической Африки в XV в. ее политическое, экономическое и социальное развитие стало в значительной мере обуславливаться степенью интенсивности коммерческих контактов с белыми пришельцами. Товарный обмен Африки и Европы, сначала спорадический, но со временем неуклонно расширявшийся, привел к трансформации экономических отношений как внутри туземных обществ, так и между ними, сопровождавшейся созданием особого типа «торговой экономики». Первоначально обмен товаров европейской промышленности на товары местного производства ограничивался узкой прибрежной зоной, однако постепенно – в связи с истощением ресурсов в районах, непосредственно прилегавших к удобным для стоянки кораблей бухтам, и с ростом потребности белых в экспорте из Африки – «торговая экономика» начала распространяться в глубь континента, охватывая все новые и новые районы. Ее главными артериями стали африканские реки, спускавшиеся к побережью, которые составляли с сухопутными «торговыми тропами» общую транспортную сеть.

В условиях особого этнического разнообразия континента расширявшая свой ареал «торговая экономика» неизбежно превращалась из системы, основанной на прямом обмене, в систему посреднических операций, при которой циркуляцию товаров между производящими районами и побережьем обеспечивали цепочки посредников. Сначала это были только прибрежные племена, но затем – по мере удаления центров производства в глубь континента – их число стало увеличиваться. Экономическое благосостояние племени, вовлеченного в коммерческую цепочку, зависело от его монополии на определенный участок пути, по которому товар шел от производителя к европейскому купцу. С удлинением цепочки торговые издержки при движении в обоих направлениях африканских и европейских товаров постоянно возрастали, и производитель получал все меньшую долю (до 10 %, а иногда и до 1 %) той цены, которую уплачивал за его товар белый негоциант, находившийся на другом конце цепочки.

Наибольшую выгоду в системе этой «торговой экономики» получали те племена-посредники, которые контролировали самые близкие к зонам контактов с европейцами районы[1164]. Благодаря доходу от посреднической торговли они постепенно богатели, отказываясь от менее доходных производительных видов деятельности – земледелия, скотоводства, собирательства, рыбной ловли. Целые группы племен начинали существовать исключительно за счет посредничества, презирая любой иной труд[1165]; эта экономическая переориентация предопределила также эволюцию социального строя и системы ценностей[1166]. Но их с такой легкостью достигнутое процветание (конечно, по меркам того времени) вызывало зависть у не столь удачливых соседей и производителей, которых судьба обрекла на менее обеспеченную жизнь в областях, удаленных от морского побережья и рек. Для любого этноса, вовлеченного в цепочку торговли с европейцами, первостепенной задачей становилось занять в ней наиболее выгодную позицию. Вот почему история Африки XVI–XIX вв. во многом превращается в постоянное движение племен, успешное или неуспешное, к прибрежным бухтам и устьям крупных рек, впадающих в океан, в серию бесконечных конфликтов, вызванных стремлением сохранить или приобрести контроль над стратегическими звеньями коммерческих цепочек.

Такая ситуация была характерна и для Габона. Здесь основными пунктами торговли африканцев с европейцами являлись эстуарий Муни, о-ва Кориско и Элобей, эстуарий Монда, Габонский эстуарий, мыс Лопеш, выходы из лагун Нкоми (Фернан-Ваш), Нгабе (мыс Св. Екатерины), Ндого (Сетте-Кама) и Мбанио (Маюмба). К началу XIX в. контроль над островами Кориско и Элобей, эстуариями Муни и Монда находился в руках бенга, над Габонским эстуарием – у мпонгве, над мысом Лопеш – у орунгу, над Фернан-Вашем – у нкоми (кама)[1167], над мысом Св. Екатерины – у нгове, над Сетте-Кама и Маюмбой – у балумбо. От них в глубь территории уходили цепочки коммерческих посредников, нередко с большим числом звеньев. Например, цепочка, связанная с мысом Лопеш, выглядела так: орунгу – галуа и иненга – бакале и оканда – башаке и адума и др. – племена Верхней Огове. Аборигены поставляли европейцам рабов, лес, слоновую кость, воск, шкуры[1168]. За эти товары посредники получали от своих белых партнеров устаревшее оружие, порох, табак, алкоголь, ткани, медную утварь, фальшивые украшения. Производители же прежде всего были заинтересованы в приобретении утвари, безделушек и соли.

Конечно, в Габоне, как и в других местах, племена внутренних областей пытались занять более выгодные позиции на побережье или в непосредственной близости от него. Это стремление, однако, наталкивалось на сопротивление прибрежных племен, не желавших терять монополию на торговлю с европейцами. Необходимость защиты от конкурентов подталкивала эти племена к централизации власти: у мпонгве в XVI–XVII вв. и у орунгу и нкоми в XVIII–XIX вв. существовало сильное протогосударство, чьи военно-политические возможности обеспечивались в первую очередь за счет доходов от посреднических операций[1169]. Они всеми способами препятствовали попыткам соседних племен вступить в контакт с европейцами. Мпонгве, например, запрещали своим торговым партнерам басеке приближаться к побережью и одновременно стремились максимально дискредитировать их в глазах европейцев, изображая басеке как кровожадных каннибалов, убивающих всех белых людей. Тем не менее остановить движение этносов из внутренних районов к основным пунктам обмена с европейцами было не всегда возможно. Так, в конце 1830-х годов басеке выходят к бухте Монда и утверждаются в начале эстуария Комо; Верхнее Комо теперь оказывается под их полным контролем. В первые годы следующего десятилетия они прорываются и к эстуарию Муни.

Вернемся, однако, к фанам. Оказавшись в начале XIX в. в северных районах Габона, они не могли остаться вне торговых сетей, охвативших значительную часть страны. Фаны постепенно включились в коммерческую систему, центр которой находился в эстуарии Комо и главными игроками которой до их прихода были мпонгве, басеке и бакале[1170]. Их включение в эту систему, датируемое 1840-ми годами, привело к важным последствиям: басеке и бакале отказываются от своих прежних занятий (в первую очередь охоты) и превращаются в посредников, что усиливает их тягу к побережью; басеке теснят мпонгве, пытаясь установить прямые контакты с европейцами; бакале проникают на оставляемые басеке территории, а за ними начинают двигаться и фаны[1171].

Первый контакт европейцев с фанами имел место в августе 1842 г., когда американский миссионер Джон Уилсон[1172] встретился с ними в одном из селений басеке. В тот момент фаны, по утверждению миссионера, обитали еще далеко (в двенадцати днях пути) от побережья, в легендарных Лунных горах[1173]. Однако уже в 1844 г. они фактически вплотную приблизились к землям басеке[1174], а к концу 1840-х годов обосновались в верховьях Бокуэ и проникли в долину Комо[1175].

Продвижение племен из внутренних районов к побережью облегчалось отсутствием политического единства мпонгве: после тяжелой борьбы с голландцами в XVII в. власть, прежде концентрировавшаяся в руках могущественного клана ндива, оказалась распыленной между двадцатью кланами, а внутри кланов – между вождем, старейшинами и богатыми торговцами-посредниками[1176]. Кроме того, отказ вождей мпонгве под давлением Франции от работорговли (1845 г.) сильно подорвал их экономическое могущество – до 1840-х годов продажа рабов оставалась для них главным источником доходов. С другой стороны, постоянное присутствие французов в эстуарии Комо с 1843 г. (основание Форт-Омаля) стало дополнительным магнитом, притягивавшим к побережью племена охотников и собирателей. Уже в 1847 г. фаны заявили капитан-лейтенанту французского ВМФ Меке о своем желании установить с белыми прямые коммерческие отношения[1177].

Миграция фанов вызвала растущее беспокойство у племен, паразитировавших на посреднической торговле. Чтобы воспрепятствовать их прямым контактам с европейцами, они распространяли слухи о присущей им жестокости и даже каннибализме[1178]. Под влиянием этих слухов американский миссионер-протестант Уильям Уокер, посетивший деревни фанов в 1848 г., описал их миграцию как настоящее нашествие агрессоров-людоедов, стремящихся очистить от бакале и басеке бассейн Комо, ассимилируя или просто уничтожая эти племена[1179]. Но пока еще основной зоной расселения фанов продолжали оставаться Хрустальные горы, а их миграция носила в целом мирный характер, потому что, во-первых, число мигрантов уступало числу бакале и басеке, во-вторых, не располагая огнестрельным оружием, фаны были не способны одержать верх над своими соседями, и, наконец, у этих обитателей леса не было опыта плавания на пирогах, поэтому для транспортировки товаров они нуждались в помощи местных посредников. К тому же прибрежные жители внушали им страх перед европейцами, уверяя, что белые якобы покупают черных, чтобы употреблять их в пищу, а из крови делать вино[1180]. В этой ситуации главной формой экспансии фанов стали их брачные союзы с бакале и басеке, что давало им возможность беспрепятственно основывать поселения во владениях своих новых родичей[1181]. Таким образом, миграция фанов первоначально осуществлялась небольшими рывками, и она ни в коей мере не являлась массовой, что позволяло им до определенного момента избегать серьезных конфликтов с местными племенами.

Во второй половине 1850-х годов переселение фанов из внутренних районов в область эстуария Комо приобретает более масштабный характер. Они все решительнее вытесняют бакале из долин Верхнего Комо и Верхней Бокуэ, а бакале, в свою очередь, теснят басеке на Нижнем Комо. К 1860 г. фаны активизируют свое проникновение в зону правых притоков Комо, тогда как центром концентрации бакале становится район устья Бокуэ, а поселения басеке между Рембое и Бокуэ практически исчезают[1182]. В 1861 г. фаны уже появляются на берегах самого Габонского эстуария: они начинают осваивать правый берег Рембое и даже селятся на левом берегу среди бакале[1183].

С конца 1850-х годов европейские торговцы при поддержке французских властей начинают прилагать усилия для ликвидации системы посреднической торговли и установления прямых коммерческих связей с производителями, что еще более расширяет масштабы миграции фанов. 29 августа 1857 г. фаны впервые приходят с товарами в Либревиль[1184]. К концу 1850-х годов представления европейцев о фанах становятся более позитивными: факт присущего им каннибализма (особенно по отношению к белым) все чаще ставится под сомнение. С 1861 г. между фанами и французами устанавливаются регулярные торговые отношения; некоторые вожди отправляют своих сыновей учиться в местную католическую миссию[1185]. С 1862 г., когда европейские фирмы переходят к практике создания дочерних факторий, фаны превращаются в реальных торговых конкурентов бакале и басеке.

К началу 1860-х годов в зоне эстуария Комо обозначился явный демографический перевес в пользу фанов. По данным на 1863 г., на его берегах обитали 60 тыс. бакале, 3 тыс. басеке, 3 тыс. мпонгве и 120 тыс. фанов[1186]. Помимо растущей миграции, от которой более других страдали басеке, на нарушение баланса повлияло и сокращение численности прибрежных жителей из-за болезней (сифилис и т. д.) и алкоголизма. Теряя контроль над экономической жизнью Габонского эстуария, мпонгве уже не могли претендовать и на политическое доминирование в этом регионе. Фаны же постепенно овладевали искусством плавания на пирогах, что окончательно устраняло для них потребность в коммерческих посредниках, а благодаря непосредственным контактам с европейцами они начали приобретать огнестрельное оружие, что обеспечивало силовое прикрытие их миграции к побережью. Ситуация в зоне эстуария стала накаляться: борьба за торговую монополию провоцировала многочисленные конфликты как между племенами, так и между аборигенами и европейцами (нападения на торговые суда, блокирование рек и т. д.).

Тем не менее в первой половине 1860-х годов басеке еще остаются главными поставщиками красного дерева, а бакале продолжают контролировать торговый путь между эстуарием Комо и Огове. Однако эпидемия оспы, свирепствовавшая в регионе в 1864–1865 гг., окончательно меняет баланс сил в пользу фанов. Особо сильный удар эпидемия нанесла по мпонгве и басеке, чья численность и прежде быстро снижалась из-за низкой рождаемости и болезней, тогда как фаны, жившие в более отдаленных районах, пострадали значительно меньше. По состоянию на июнь 1865 г., число бакале сократилось, по сравнению с 1863 г., в 6 раз (с 60 тыс. до 10 тыс.), а мпонгве – на одну треть[1187]. По свидетельству контр-адмирала Лаффона де Ладеба, «с 1843 г., времени основания поста, население мпонгве уменьшилось приблизительно на две трети»[1188].

В таких условиях натиск фанов на эстуарий Комо, особенно усилившийся с 1865 г., уже невозможно было остановить. Неудивительно, что контр-адмирал Флёрьо де Лангль в октябре 1866 г. сравнивает его с «наводнением готов и вандалов»[1189]. В середине 1860-х годов они оккупируют всю долину Верхнего Комо, ассимилируя оставшихся бакале и басеке[1190], практически вытесняют их из долины Нижнего Комо (там сохранилось только три деревни басеке и пять деревень бакале)[1191], занимают долину Бокуэ и устанавливают контроль над всеми реками Габонского эстуария восточнее Рембое. Под угрозой оказываются главная дорога бакале по Рембое и ее левому притоку Мбилагону по которой в Либревиль доставляется две трети товаров, прежде всего каучук и слоновая кость[1192], а также западная часть эстуария: «…через несколько лет, – предрекает Флёрьо де Лангль, – мпонгве сойдут со сцены»[1193]. По его оценке, в зоне эстуария Комо (сентябрь 1867 г.) до двух третей населения составляют фаны (60–80 тыс. из 120 тыс.), которым противостоят всего 10 тыс. бакале, 10 тыс. басеке и не более 2 тыс. мпонгве[1194]. В 1873 г. фаны размещаются уже вблизи европейских факторий и даже на правом берегу эстуария, в непосредственной близости от Либревиля[1195]; они устанавливают контроль над устьем Рембое[1196] и островом Нинге-Нинге у впадения в Комо Бокуэ[1197], а также прорываются к Атлантическому побережью южнее Габонского эстуария, двигаясь в направлении дельты Огове и Фернан-Ваша[1198]. Пришельцы ассимилируют местных бакале и оттесняют басеке к северу от эстуария; только с помощью французов мпонгве удается удержать за собой несколько прибрежных районов.

Важно отметить, что миграция фанов разворачивается не только в направлении эстуария Комо, но также на северо-запад и на юг. В 1866 г. они уже контролируют несколько участков Атлантического побережья между эстуарием Муни и дельтой Огове, а к 1873 г. обосновываются на берегах эстуария Муни среди селений басеке и в долине Верхней Монда[1199]. Им принадлежат также две трети территории между Бокуэ и Огове, в том числе долина Верхней Абанги[1200].

В конце 1866 г. фаны находятся уже недалеко от Огове[1201], однако их миграция в этом направлении не столь масштабна, как миграция в регион эстуария Комо: основной путь, по которому они движутся к озерам Нижней Огове (через Бокуэ или Рембое), достаточно опасен: вооруженное ружьями многочисленное население района Ламбарене (иненга и галуа) пока еще способно оказать им сильное сопротивление. Среднюю Огове контролируют с запада на восток соответственно бакале, бакота, бапинджи и оканда[1202]. Тем не менее появление во второй половине 1860-х годов европейских коммерсантов на Огове делает ее долину гораздо более притягательной для производителей из внутренних районов, чем это было преж де. Оно стимулирует миграцию не только фанов, но и других племен из внутренних регионов, прежде всего переселение на Среднюю Огове этноса меке (шива, оссьеба), главного поставщика слоновой кости в этот регион: двигаясь с севера, меке начинают давить на бапинджи, вынуждая их мигрировать на юго-запад, к Нгунье.

Прежде ученые считали меке одной из подгрупп фанов («фаны-меке»), обитавшей в северо-восточной части Габона[1203], поэтому их движение рассматривалось как элемент миграции фанов в целом, однако ныне теория их общего происхождения вызывает большие сомнения[1204], и их переселение можно трактовать как самостоятельную миграционную волну. Это еще раз доказывает, что расширение европейского присутствия спровоцировало массовое перемещение населения – далеко не одних фанов – из внутренних регионов Африки к Атлантическому побережью.

К началу 1870-х годов основным направлением миграции как фанов, так и меке становится южное. К 1873 г. меке занимают часть долины Огове между землями оканда и башаке, обосновавшись на левом ее берегу восточнее устья Окано и на правом от устья Офуэ до устья Ивиндо; они перерезают коммерческий путь по Огове[1205] и устраивают систематические нападения на торговые караваны. Фаны же, оккупировав область между эстуарием Комо и правым берегом Нижней Огове[1206], в том числе окрестности озера Азинго[1207], двигаются к Фернан-Вашу[1208]; из-за сопротивления галуа и иненга им пока еще не удается овладеть районом Адолинанонго, но восточнее они уже занимают подступы к Самките на Средней Огове. Бакале, бакота и оканда, спасаясь от фанов и меке, вынуждены мигрировать на ее левый берег[1209]. В руках фанов и меке оказывается практически весь Северный Габон. Только слабые навыки в навигации тормозят их дальнейшее продвижение и начало прямой торговли с европейцами на Огове.

Таким образом, ситуация, сложившаяся на Нижней и Средней Огове непосредственно перед французским завоеванием, напоминает ситуацию в зоне эстуария Комо в 1840–1860-е годы. Производители, прежде всего каучука и слоновой кости, стремятся установить прямые коммерческие связи с европейцами, имеющими аналогичные намерения: обе стороны пытаются избавиться от посредников (бакале, бакота, оканда), которые, в свою очередь, прилагают усилия, чтобы помешать контактам между европейцами и жителями внутренних районов, всячески дискредитируя последних в глазах белых: как в 1840-е годы прибрежные племена распространяли жуткие слухи о фанах, так и в 1870-е годы начинают широко циркулировать рассказы о кровожадности меке и их каннибальских обычаях[1210].

Такая ситуация в долине Огове в начале 1870-х годов значительно осложняла задачу исследования этой реки, которую поставил перед собой Пьер де Бразза. Появление европейцев воспринималось местными племенами в перспективе ожесточенного коммерческого противостояния: с одной стороны, они оказывали гостеприимство белым, желая расширить свою торговлю с ними, но с другой, весьма враждебно относились к их попыткам продвинуться выше по Огове и установить связи с более далекими этносами – стратегия, явившаяся причиной неудачи экспедиции Виктора де Компьеня и Альфреда Марша в 1874 г. и почти на год задержавшая Оскара Ленца в стране оканда (1875–1876 гг.). Самым большим препятствием для экспедиции де Бразза оказались не пороги и тропическая лихорадка, а межэтнические конфликты, порожденные в первую очередь постепенно усиливавшимся в течение всего XIX в. проникновением в этот регион европейцев.