Опухшие ноги. Я не могу больше идти • Птица сезона дождей • Печальное возвращение к Огове • Опять соль • Африканская проблема решена • Судоходность Алимы • Связь бассейна Огове с бассейном Конго • Значение для Франции • Несчастные носильщики • Рабство • Быстрый спуск по Огове • Путь в страну оканда • Посылка от Географического общества и от бельгийского короля • Наконец-то! Французская полиция • Знаки признательности • Желание продолжить начатое

Начиная с Ликоны, путешествие стало чрезвычайно трудным. Мои ноги, жестоко исхлестанные кустарником, покрылись ранами; наша команда и носильщики были не в лучшем состоянии, хотя они и привыкли продвигаться по бушу. Товары подходили к концу. У меня едва хватало их, чтобы обеспечить обратный путь. Неминуемое наступление сезона дождей, грозившего стране общим наводнением, могло помешать нашему возвращению. Однако мне удалось дойти до реки Лебаи Оква[828], расположенной в полуградусе к северу, т. е. в пятидесяти пяти километрах за экватором; на ее противоположном берегу жили оканда. Но птица, предвестница сезона дождей, уже пропела, и я с сожалением снова направился к Огове. Это было 11 августа.

Почти день в день три года тому назад я покинул Европу!

Лебаи Оква на местном языке означает «соляная река». Дело в том, что туземцы получали этот столь ценный в Африке продукт выпариванием воды, взятой из маленьких ручейков, которые сбегают с холмов, богатых солью. Это открытие заставило меня усомниться в существовании озер в области Вадай[829], к которым, как я думал, выведет нас Алима. Проблема африканской гидрографии казалась мне все более и более непонятной, так как я не мог и представить, что Конго катила свои величественные волны прямо передо мной, навстречу восходящему солнцу. Люди, лучше информированные, чем я, также считали это невероятным после первых заявлений Стэнли[830]. Однако, как только я возвратился в Европу и прочел о его путешествии, все стало для меня очевидным. Череда водных артерий, которые я пересекал, заканчивалась великой рекой Ливингстона и Стэнли[831]. Я осознал тогда, что наше открытие Алимы, которая становится судоходной совсем недалеко от того места, где Огове перестает быть доступной для навигации, имело важное значение не только с географической, но и с коммерческой точки зрения.

Действительно, расстояние между этими двумя реками совсем небольшое – примерно пятьдесят миль[832], а земля ровная, удобная для переноски как товаров, так и разборных судов. Территория, отделяющая бассейн Огове от бассейна Конго, состоит из невысоких песчаных холмов; эта открытая местность без густой растительности легко проходима.

Паровые суда большого тоннажа могут плавать по Алиме до рубежа, которого мы достигли, и курсировать по Конго выше порогов, перегораживающих ее со стороны Атлантики[833]; правда, в этом случае им придется преодолевать сопротивление враждебных племен, обладающих в этом районе монополией на торговлю. Так что если Огове и не представляет собой прямой дороги внутрь материка, то косвенным образом она является таковой, поскольку открывает путь к Конго и поэтому приобретает первостепенную важность. Наша решимость не ограничивать исследование лишь долиной Огове, а продолжить его дальше на восток, несмотря на более чем плачевное состояние отряда, была вознаграждена: мы получили результат, превзошедший все ожидания.

В то время, когда мы спускались обратно к побережью (и для нас это не было игрой), я думал о моих носильщиках. Что с ними станет? Они были так рады вернуться в свои родные края, что им и в голову не приходило сопровождать меня до Габона, единственного места, где они могли бы сохранить свободу. Большинство из них покинуло меня, и в первых же встречных деревнях почти все они были схвачены и обращены в рабство. Это стало уроком для тех, кто остался и кто решил плыть с нами до конца. И они могли поздравить себя, избрав такую участь, ибо я предоставил в их распоряжение деревню с хижинами, окруженными плантациями, и с целой армией кур, коз и т. д. Их жизнь прекрасна и вызывает зависть у соседей. Счастливые от того, что могут наслаждаться беззаботным существованием, которое для негра есть абсолютное блаженство, они по праву посмеиваются над глупостью своих бывших спутников, которые, поспешив расстаться со мной, сами отдались в руки своих преследователей и теперь бредут по земле с ярмом на шее и колодками на ногах.

Что касается меня, то я не без грусти думаю о них, моих бедных помощниках, которым бы я желал лучшей доли. Тяжкая участь, на которую они, по-видимому, обречены навечно, покорность, с которой они переносят свое мучительное существование, часто занимали мои мысли. Я сожалел, что не смог избавить их от этого жалкого жребия и оказался бессильным перед лицом диких нравов и безропотного терпения несчастных людей, жертв этих нравов. Потребуются огромные усилия, чтобы справиться с варварскими предрассудками, укоренившимися в рабах еще сильнее, чем в работорговцах.

Наше плавание вниз по Огове прошло быстро. У нас были очень опытные гребцы, и мысль, что они довезут нас до мест, где, может быть, уже отчаялись увидеть нас снова, удваивала их усердие. Каждый соперничал в ловкости и силе. Добрые отношения, которые установились у нас с прибрежными жителями, не могли замедлить наше возвращение, если не считать кратких задержек, вызванных необходимостью отвечать на проявления их дружбы. Это плавание вниз по реке стало бы триумфальным, если бы не случай, который показал нам, что у каждой победы есть своя оборотная сторона.

Не успела моя лодка преодолеть пороги, как пирога Балле, следовавшая в пятидесяти метров от нашей, натолкнулась на гиппопотама. Врезавшись на полной скорости в это огромное животное, она сделала кульбит назад и завертелась посредине реки словно щепка. К счастью, доктору Балле удалось схватиться за борт, и я успел подойти вовремя, чтобы избавить его от опасности[834].

Вернувшись к оканда, мы оказались если не в цивилизованной, то, по крайней мере, в дружественной стране. Мы почувствовали здесь первое дуновение цивилизации, от которой были так долго оторваны. В стране оканда нас ожидали ящики, присланные Парижским географическим обществом. Хотя в Габон, к несчастью, они пришли уже разграбленными, без вещей, которые очень бы пригодились, дойди они до нас в нужное время, Буатар[835], главный комендант Габона[836] <отправил их нам>, наполнив вещами, в которых мы особенно нуждались в нашем нынешнем положении.

В связи с этим мы считаем своим долгом выразить сердечную признательность коменданту Буатару за его любезность и своевременную помощь.

У оканда мы также узнали, что вторую посылку, отправленную благодаря заботам Географического общества, постигла та же участь, что и первую, несмотря на все принятые предосторожности. Она попала в руки людей бессовестных и невежественных. Ее отправили нам по высочайшей милости короля бельгийцев, президента Международной Африканской ассоциации. Пусть его величество король Леопольд II[837] соблаговолит принять здесь выражения нашей глубокой признательности. Мы узнали по возвращении, что Бельгийский комитет Африканской ассоциации[838], оказывая помощь французским путешественникам, стремился придать делу изучения Африки международный характер.

Начиная с этого дня[839], наши лодки ускорили свой ход благодаря порогам, которые так сильно препятствовали нам в начале путешествия. Они стремительно донесли нас до поста, где мы наконец-то встретились с представителями европейской цивилизации. Было бы трудно найти более щедрых и более гостеприимных людей, чем доктор Нассау[840], американский миссионер, и его милая супруга, мои товарищи по исследованиям. Кэмерону и Стэнли при отъезде с восточного побережья неоценимую поддержку оказали французские католические миссионеры в Багамойо[841]; мы же удостоились самого сердечного приема в протестантской миссии[842].

Спустя четыре дня после радушной встречи с доктором Нассау мы были уже на французской территории в Габоне. Мы храним самые добрые воспоминания о приеме, оказанном нам временно исполняющим обязанности коменданта де Кодьером[843]. Мы не были обойдены вниманием на всех остановках по пути в Европу. Нельзя не оценить гостеприимство Фонсеки, губернатора острова Принсипи[844], которое свидетельствовало о чрезвычайно благожелательном отношении португальского правительства к исследованиям Африки.

В Лиссабоне один из самых августейших членов нашего Географического общества, его величество король Луиш Португальский[845], которому мы были любезно представлены французским министром[846] де Лабуле[847], выказал нам бесценные знаки своего высочайшего благоволения. Его величество дон Луиш соизволил простить меня за то, что из-за длительного трехлетнего отсутствия в Европе мне пришлось нарушить некоторые пункты этикета, обязательного при представлении монарху, в том, что касалось моей одежды. Действительно, мой гардероб по возвращении был далеко не в блестящем состоянии.

Я дал здесь только краткий обзор нашего путешествия в Экваториальную Африку. Нельзя рассказать в нескольких словах о трех годах, полных разнообразных происшествий, бесплодных попыток, неожиданных удач, впечатлений, иногда приятных, но в большинстве своем, увы, тяжелых.

В довершение я не могу не сказать, что территория, разведанная во время нашей первой экспедиции, занимает относительно небольшое место на карте Африки. Из этого следует, что географическое освоение такого огромного континента потребует все новых и новых усилий. Многие путешественники потеряют там свое здоровье, а может быть, и жизнь. Но французские исследователи никогда не пасовали перед возложенными на них задачами.

Что касается меня, то, едва вернувшись во Францию[848], я уже был готов начать новую кампанию. Восстанавливая свои силы, я не оставлял без внимания самые последние открытия в Африке, надеясь продолжить не завершенное мною предприятие.