В самом дневнике повествование о событиях резко отличается своим настроением от воспоминаний внучки. Кровопролитная война, разразившаяся в те годы в России, уготовила колонии совсем иную судьбу, отличную от той, о которой думали ее основатели.

Микеле Раджи фиксирует в дневнике все нарастающий хаос. Так, в результате прекращения работы телеграфа и почты колония оказалась отрезанной от мира. Многократно выросли цены на продукты. Автор рассказывает, что в определенный момент хлеб стали выдавать только в обмен на кожу или ткани. Больше не было возможности купить даже рыбу, которую первое время привозили с Черного и Каспийского морей. Цены на все товары и услуги были безумными. Приобрести самые простые медикаменты, такие, как, например, йод, представлялось невозможным – так описывает сложившуюся в городе ситуацию Микеле Раджи. Шли повсеместные погромы и насилие над женщинами. Лошадей крали не только из конюшен, но и прямо во время пути у странствующих, которым приходилось преодолевать большие расстояния пешком. Грабили и опустошали зерновые амбары, запасы картофеля. У мирных жителей конфисковывалось все без исключения, вплоть до постельного белья и столовых приборов. Циничные варвары оскверняли могилы покойных: их наживой была одежда умерших.

Повествование дневника насквозь пронизано чувством негодования, которое испытывал автор, чувством отчаяния, досады и беспомощности перед несправедливостью. На клеймящих революцию страницах дневника crescendo нарастает ощущение тревоги и безысходности, которые иногда чередуются с слабыми надеждами на спасение. События последних месяцев пребывания в стране развиваются на фоне царящего хаоса.

Рис. 3. Микеле Раджи с супругой Анжеликой

Территория, где прежде процветала итало-швейцарская колония, превратилась в арену жестоких кровопролитий, а беспорядки стали обыденным делом. Неуправляемые крестьяне, воспользовавшись сумятицей и воцарившейся анархией, воодушевленные обещаниями большевиков, беспрепятственно бесчинствовали. Гостиницы в округе, со слов Микеле Раджи, перешли в управление союза поваров и официантов. Профессоров, инженеров, докторов попросту расстреливали. Расписание поездов было нарушено. Курорты оказались в полной изоляции. Раджи сравнивает эту ситуацию с «Дантовым адом»: преисподняя разверзлась перед его глазами, и каждый раз, когда могло показаться, что апогей достигнут, появлялись новые ужасы. Данные ощущения автора дневника перекликаются со строками, написанными Николаем Бердяевым в его работе «Размышления о русской революции»: «Революция отравила Россию злобой и напоила ее кровью»[238]. Микеле Раджи тоже размышляет на страницах дневника о России и сложившейся ситуации:

2 июня 1918 г.

«<…> они продолжают морочить всем головы своими утопиями о грядущем царстве международного пролетариата в Европе и во всем мире. Непростительный грех бывшего режима есть постоянное удерживание народа этой страны в невежестве и рабстве, что и явилось одной из первостепенных причин отсутствия какого-либо чувства Родины, а впоследствии привело к полной гибели страны. Захваченный врагами, народ любой другой страны, если под угрозой оказались не только его независимость, но и его собственное существование, взбунтовался бы в порыве негодования и восстал, вооруженный пусть только вилами и лопатами. Здесь же нет ни малейшего следа подобного бунта, здесь, оглядываясь по сторонам, только и видишь, что людей, занятых исключительно тем, что присваивают и делят между собой чужое имущество, не принадлежащее им. Крестьяне, рабочие, солдаты, горожане – все сосредоточены только на бесстыжих и воровских спекуляциях, одним словом, Родины больше не существует, осталась лишь безумная жажда наживы, заветное преумножение богатства, ради которых не гнушаются самых подлых средств и сделок»[239].

Все описанные в дневнике события усугубляли у автора чувство незащищенности.

8 июня 1918 г.

«По мнению самих коммунистов, жизнь становится невыносимой; необходимо или совершенствовать себя в безудержной спекуляции, пока не высосем друг у друга всю кровь, как вампиры, – поскольку именно так, на мой взгляд, выглядит нынешнее ростовщичество – или покинуть безвозвратно русскую землю, дабы не попасть в пасть к ненасытным (хищникам. – Прим. пер.), или более того – быть убитыми – ведь здесь это в порядке вещей»[240].

Офицеров, заподозренных в союзничестве с контрреволюционерами, безоговорочно расстреливали. Иерархия офицерских чинов, а также и дисциплина больше не соблюдались: солдаты и матросы набрались храбрости и не подчинялись вышестоящим командующим.

Микеле Раджи отмечает в своем дневнике, что и белый террор ни в чем не уступал красному террору: контрреволюционеры были не менее жестокими.

28 июня 1918 г.

«<…> к несчастью, казаки в бою ничуть не уступают другим в жестокости. <…> сражаются в основном своими ужасными турецкими саблями и кавалерийскими копьями, которые, как говорят, оставляют после себя на поле боя изувеченные тела мертвых и раненых, словом – леденящее кровь зрелище»[241].

Летом 1918 г. ростовщичество и спекуляция, о которых неоднократно повествует Микеле Раджи, достигли невероятных масштабов. Со слов автора, на первомайском празднике пролетариата водка для солдат отпускалась всего по 5 рублей, а для тех, кто не принадлежал к рабочему классу, она стоила уже 10. Данное обстоятельство – распределения цен в зависимости от классовой принадлежности покупателя – распространялось и на другие виды продуктов.

12 августа 1918 г.

«Больно думать, что многие из этих мошенников, вслух проклинающих нынешний режим, в душе, вероятно, и не жаждут ничего иного, чем продолжения нынешних беспорядков. Воцарившиеся хаос и анархия – благоприятная почва для ненасытной алчности этих крупных и мелких жуликов. Армяне, евреи и русские наживают миллиарды своим гнусным ростовщичеством, по-другому никак и не назовешь необузданные спекуляции этих шакалов на любого рода товарах, – сродни волчице Данте, которая “«ненасытно будет голодна, вслед за едой еще сильней алкая”»[242].

Микеле Раджи не раз отмечает в своем дневнике грабежи и погромы в винных погребах и на коньячном заводе. Хлеба не хватает, и в некоторых местах, – описывает Раджи, – люди питаются суррогатами, состоящими наполовину из молотой соломы, а лихие красноармейцы приспособились производить из драгоценной пшеницы отвратительного качества самогон – «арака».

Если на первых страницах автор выступал лишь в роли наблюдателя печально известных фактов Гражданской войны, так как, будучи иностранным подданным, он еще был уверен в своей неприкосновенности и в том, что никогда не подвергнется обыску, то, после убийства его друга Броджи за обедом у семьи Чивелли, его уверенность решительно уступила место страху. Он понял, что в условиях гражданской войны никто не был намерен соблюдать законы.

18 сентября 1918 г.

«Я настолько взволнован, что рука дрожит <…>. Вчера совладельцы компании Чивелли пригласили некоторых жителей нашей колонии, в том числе и моего сына, на простой деревенский обед <.>. Часов в пять пополудни шайка из дюжины вооруженных людей (неизвестно, были ли то бандиты, переодетые красноармейцами, или же настоящие красноармейцы), часть из которых была верхом, подожгли постройки хозяйства. Пятеро из банды, вооруженные револьверами и гранатами <…>, внезапно ворвались в комнату, где хозяева и гости сидели за столом. <.> связали скрученными скатертями самого младшего из Чивелли <…>. То же самое они хотели сделать и с Броджи, который, до ужаса напуганный, смог вырваться из рук душегубов, однако выстрел из револьвера настиг его, пуля попала в грудную клетку <…> и застряла в теле. Несмотря на это, несчастный смог через сад убежать в соседний двор, но получил еще четыре тяжелых ранения от настигших его новых выстрелов и от взрыва брошенных близ него гранат»[243].

Рис. 4. Винная этикетка

К сожалению, убийство Броджи не было единственным кровавым фактом, случившимся в колонии «Святой Николай». До этого, в августе, уже произошло убийство одной женщины. Злоумышленники проникли к ней в дом под лживым предлогом обыска. Микеле Раджи так описывает и это событие в дневнике:

26 августа 1918 г.

«Сегодня, когда уже смеркалось, в нашей колонии произошло еще одно безобразное кровавое убийство. К владелице одной небольшой усадьбы нагрянули под вечер трое солдат (по крайней мере, так они были одеты) и потребовали, под предлогом обыска в ее доме, дать им ключи. Разумеется, их истинным намерением был грабеж. Получив от нее отказ, они сначала пытали ее, изувечили ей пламенем руки и ноги, а затем задушили»[244].

В свете всех этих событий желание как можно скорее покинуть русскую землю становилось у семьи Раджи все более ощутимым.

В конце осени ситуация стала еще тяжелее. Со слов автора дневника, население ожидало «суровых заморозков», а отсутствие нефти, угля и дров, а также теплой одежды усугубляло и без того гнетущую ситуацию. Для растопки и обогрева расхищались даже виноградники – плод многолетнего труда колонистов.

Микеле Раджи свидетельствует о разграблении поместья и уничтожении виноградников:

13 ноября 1918 г.

«Ограбив нас, они целым караваном из повозок вывезли все, что только можно было вывезти, а затем эти вандалы с варварским упоением принялись громить мебель, утварь, посуду <…>, разбили все зеркала и картины. Мой сын рассказывает, что, переходя из одной комнаты нашего дома в другую, не мог сдержать слез при виде представшего перед ним жуткого разрушения: на полу грудой лежали обломки мебели вперемешку с картинами, всевозможными личными документами и книгами, среди которых были и некоторые ценные тома»[245].

20 декабря 1918 г.

«После того, как эти смельчаки сожгли все деревянные опоры виноградников, они принялись растаскивать саженцы той части виноградников, которые мы с таким трудом и с серьезными затратами закрепили на проволоку. <…> Добывать провизию становится все труднее, нужно часами стоять в очереди за хлебом и мясом; молока теперь почти не найти, и стоит оно 18 рублей за бутылку»[246].

Судя по дате записи, повествующей о варварском разрушении поместья Раджи, его семье оставалось совсем немного времени до истечения срока договора на аренду земель, расположенных на Северном Кавказе между Каспийским и Черным морями[247]. Однако оставаться в колонии и дальше стало опасным для жизни.

Двадцать четвертого декабря, в день католического сочельника 1918 г., Микеле Раджи начинает свою запись фразой «Мы провели еще одну чудовищную ночь.». За несколько дней до отправления семья Микеле Раджи оказалась в реальной опасности:

17 января 1919 г.

«В доме, где мы живем, шестеро мерзавцев схватили нас всех, заперли в одной из комнат, обобрали до нитки, отобрали одежду, белье, обувь. Затем под угрозой смерти требовали отдать им все деньги, но поскольку у меня они не нашли желаемой крупной суммы, один из окаянных схватил меня за обе руки, в то время как другой уже замахнулся палашом, чтобы отрубить их»[248].

Однако в последний момент мародеров что-то остановило, они лишь сорвали с пальца его супруги обручальное кольцо, не обращая ни малейшего внимания на крики рыдающих детей.

В итоге подавленные страхом за собственную жизнь Раджи решили срочно покинуть созданную ими колонию. Спасение к ним пришло неожиданно – примкнувшие к белому движению ополченцы из местного населения помогли семье Раджи бежать из этого ада.

18 января 1919 г.

«Сегодня утром, на фоне зимнего пейзажа, среди покрытой инеем растительности, мы наблюдали необычную конную процессию передовой дивизии кавалерийских кадетских войск: сами всадники были закутаны в широкие бурки, а их головы и плечи – в башлыки. Около четырех тысяч татар-мусульман <…>. Примечательно, что именно эти кочевники, славящиеся своей строптивостью и разбойничьим нравом, вызволят нас и избавят от ненавистной и свирепой тирании русской социалистической анархии»[249].

Дата последней записи в дневнике – 25 января 1919 г. – на тот день Микеле Раджи со своей семьей уже были на пути возвращения на родину. Данная запись представляет собой размышления автора о значимости написанных страниц.

25 января 1919 г.

«Десять месяцев назад, не придавая тому какого-либо значения, я начал вести свой дневник из простого желания помечать в нем те все более неожиданные события, которые происходили в этой необыкновенной стране, обладающей особым, выдающимся мировоззрением. Теперь же, находясь в конце пути, в надежде, что уже совсем скоро мы сможем выбраться отсюда, я рад, что завел этот дневник, поскольку нам довелось стать свидетелями любопытного развития событий. Если верить прессе, Ленин – апостол русского максимализма, вождь, признанный одним из полубогов, призванных искупить и возродить человечество, – в одном из своих выступлений на митинге в Москве, кажется, уточнил состав боевой фаланги, на которую он опирается: на сотню приходится один идеалист, шестьдесят дураков и тридцать девять злоумышленников. В моей вынужденной изоляции я, конечно, не смог бы изложить всю историю русской социалистической революции, задача к тому же свыше моих скромных сил. Однако ряд сделанных мной небольших зарисовок внесут, возможно, свой вклад в иллюстрацию событий русской социалистической революции. Даже если признать, что изначально эта революция и следовала каким-либо идеалам, впоследствии она все же позволила этим уголовникам, которыми она и разрасталась, увлечь себя за собой»[250].

Возвращение на родину длилось три месяца. Раджи описывает в своем дневнике неизменные декорации, которыми сопровождался его длительный путь домой по городам России: полуразрушенные здания вокзалов с выбитыми стеклами, превратившиеся в переполненные больными и трупами лазареты. Микеле Раджи обращает также внимание на то, насколько небезопасным было их путешествие: эпидемия сыпного тифа и зловещая, бушевавшая в то время «испанка» представляли собой реальную угрозу здоровью. Семье Микеле Раджи удалось выжить только благодаря чуду: от холода их спасали шубы, спрятанные в бочке из-под вина и не изъятые во время обыска, ведь приходилось путешествовать даже в открытых товарных вагонах. В страхе за свою и за жизнь своих близких, переживая за своих маленьких внучек, одна из которых была больна воспалением легких, другая – бронхитом, они добираются через Афины до Бриндизи, откуда уже рукой подать до родных альпийских гор и озер. Где-то в приютившей их ранее России осталась пустовать колония «Святой Николай», площадью в 1500 гектаров, основанная общими усилиями агронома из швейцарского города Моркоте и других семей из Швейцарии и Италии. Сам хозяин скоропостижно скончается «от горя»[251] 4 апреля 1919 г. в возрасте 65 лет. После возвращения судьба отпустила ему лишь три дня на то, чтобы вновь насладиться безмятежностью родного города.