Как и любой другой этнос с длительной историей формирования, тувинский этнос имеет сложный состав (Маннай-оол, 2004). Для нас важен тот факт, что, помимо особенностей этнической культуры, нынешнее состояние самого этноса почти не изучено наукой. Из работ последних лет, посвященных измененным состояниям этносоциальных внутренних связей тувинцев, пожалуй, можно назвать только очень интересную статью французского антрополога Ш. Степаноффа (Степанофф, 2009). Автор проанализировал систему родства у тувинцев и сформулировал ряд очень важных результатов более чем вековых трансформаций.

Помимо этих, безусловно важных вопросов, есть еще большое исследовательское поле – исследования внутриэтнического разнообразия. Безусловно, коллеги выделяют этнолокальные группы тувинцев, исследуют особенности их истории, в том числе выделения от основного этнического массива, сравнительное рассмотрение состояния традиционной культуры с «материнским» этносом и другими субэтническими группами, общие вопросы сохранности и перспективы развития традиционной культуры у данных групп. Так, важнейшее направление работ последних лет – зарубежные тувинцы – было начато М. Маннай-оолом (Маннай-оол, 1995), продолжено и развито М.В. Монгуш (Монгуш, 2002; 2005; 2010b) и другими коллегами.

Данный аспект этнических процессов в тувиноведении актуализировался в общем русле того, что стало обсуждаться в российской науке с конца 1990-х – начала 2000-х гг. По вопросам субэтнических групп, субэтнических идентичностей населения российских регионов в национальных республиках опубликовано много статей, монографий, а также защищены диссертационные исследования. Авторы пишут о субэтносах бурят (Доржиева, 2005; Трегубова, 2011b), калмыков (Гоголданова, 1994; Болдырева, 2009; Бакаева, 2010; Намруева, 2015), алтайцев (Чемчиева, 2012; Нечипоренко, 2014), абазин (Камбачокова, 2013) и др. Работы показывают интерес исследователей к проблематике внутриэтнического разнообразия, актуализации темы групп в составе этносов.

Здесь надо вспомнить о том, что проблематика субэтнической дифференциации обсуждалась теоретиками отечественной этнографии еще с 1980-х гг. Тема поднималась в трудах Ю.В. Бромлея (Бромлей, 1983), Л.Н. Гумилева (Гумилев, 1993) и др. Термины, которыми исследователи обозначали составляющие этносов, использовались разные: «этническая группа», «этнографическая группа», «малая группа», «этнолокальная группа», «субэтническая группа» и др. Из них самым восстребованым у авторов по вполне понятным причинам стала последняя – субэтническая группа. Однако единой трактовки у термина как не было ранее, так нет и сейчас (Логинов, 2009: 58–59; Трегубова, 2011а). Например, Ю.В. Бромлей к субэтническим группам предложил относить «отмеченные специфическими чертами культуры совокупности людей внутри этносов, которые обладают самоназванием» (Бромлей, 1983: 85). По Л.Н. Гумилеву, субэтнос – это этническая система, выделяющаяся внутри этноса своим стереотипом поведения и противопоставляющая себя окружению на основе взаимной комплиментарности составляющих ее членов. Группа объединенных субэтносов образует этнос, интеграция этносов – суперэтнос, т. е. группу этносов, возникших в одном регионе и противопоставляющих себя другим суперэтносам (Гумилев, 1993). В.К. Козлов субэтническую группу определил как «общность людей, составляющую часть этноса, занимающую компактную территорию и обладающую в силу этого культурной и языковой спецификой и элементами общего самосознания этнического» (Козлов, 1994:461). При этом автор указывает на определенный эволюционный этап развития этноса, с которого можно говорить об образовании субэтнических групп. По его мнению, происходит это вследствие неполной консолидации этноса или в результате сепарации, например, при миграции части этноса (Там же). Остаточным явлением субэтнических групп В.В. Козлов называет этнографические группы, хотя в дальнейшем они могут снова превратиться в субэтническую группу (Там же: 466).

Современные авторы трактуют составные группы изучаемых этносов по-своему, а иногда и вовсе обходясь без теоретических обоснований, концентрируясь на полевых материалах. В итоге субэтнические группы в этих публикациях выступают как разные предметы или даже объекты. В одних исследованиях это группа с набором признаков, включая субэтническое самосознание, групповое народное наречие, групповое самосознание и компактную территорию проживания (Логинов, 2009:59), в других – родоплеменная группа (Трегубова, 2011b: 4), в третьих – этническая группа, признанная коренным малочисленным народом (Чемчиева, 2012:5). Несмотря на разные представления о сути субэтносов как составных частей этносов, их основных характеристик, соотношения с другими составными группами, авторы сходятся на том, что этносы в целом – это сложные образования, имеющие мезоструктуру (термин А. А. Сусоколова, см.: Арутюнян, Дробижева, Сусоколов, 1998:216–217).

Поскольку речь идет о составных частях сложных социальных образований, которые выделяются не только по наблюдаемым извне особенностям культурно-хозяйственной жизни, но и по самоназванию общности, самоидентификации ее членов, проблема субэтнических групп имеет самые разные решения и видения.

Проблема субэтнических групп тувинцев также многомерна и до сих пор не решалась комплексно, несмотря на ряд интересных исследований.

При этом субэтническую группу мы можем трактовать как общность людей, проживающих компактно и являющихся органической частью своего этноса, обладающих групповыми особенностями культуры и осознающих свое отличие от остальной части этноса. Но обзор отечественных научных исследований, посвященных субэтническим группам тувинцев, показывает нам отсутствие общего представления о том, сколько всего таких групп на сегодня насчитывается и какие группы следует считать субэтническими.

В классических работах по этнографии тувинцев проблематика субэтнических групп тувинцев решалась очень мало, и причина здесь понятна. Речь идет об исследованиях советских ученых, которые вслед за социальной практикой и для ее обоснования концентрировали усилия на теме консолидации тувинской нации (Потапов, 1969; Сердобов, 1971; Вайнштейн, 1973; Прокофьева, 2011; и др.). Приоритетным для этнографов было изучение процессов образования единого тувинского этноса в самой Туве и далее – согласно идеологическим установкам – формирования тувинского этноса как социалистического.

Тем не менее одна из локальных групп тувинцев, отличавшихся особенностями хозяйствования и проживавших обособленно, – тувинцы-тоджинцы (оленеводы) – вошла в поле изучения этнографов практически сразу. Оленеводам было посвящено отдельное исследование С.И. Вайнштейна, который побывал в отдаленном Тоджинском районе в начале 1950-х гг., защитил кандидатскую диссертацию по этнографии тувинцев-тоджинцев в 1956 г. и впоследствии издал монографию (Вайнштейн, 1961). Зарубежные тувинцы в советское время изучались прежде всего представителями зарубежной науки. В частности, алтайские тувинцы, проживающие в Монголии, в 1960-1980-е гг. стали объектом для комплексного изучения этнографа, фольклориста Э. Таубе (Таубе, 1975; 1994; Taube, 1978; и др.). Среди монгольских ученых большой вклад в изучение тувинцев Монголии внес Ц. Бадамхатан (Бадамхатан, 1996; и др.).

В отечественной этнографии постсоветского времени традицию рассмотрения этноса тувинцев как имеющего однородный этнический состав продолжил М.Х. Маннай-оол (Маннай-оол, 2004). В своей монографии, посвященной общим вопросам этногенеза тувинцев, он лишь упоминает о том, что «в настоящее время отдельные этнические группы тувинцев проживают в северо-западной и северо-восточной частях Монголии и Синьцзян-Уйгурского автономного района Китая» (Там же: 3). Правда, справедливости ради надо подчеркнуть, что автор также отдельно обращался к исследованию тувинцев Монголии (Маннай-оол, 1995).

Наиболее обстоятельно локальные группы тувинцев Монголии и Китая исследовала уже в постсоветское время М.В. Монгуш, которая рассматривает тувинский этнос практически как разделенный на три части. В своей докторской диссертации 2005 г. она писала: «тувинский этнос расселен на территории трех соседствующих государств: России, Монголии и Китая» (Монгуш, 2005:3). Это убеждение отражено и в названии одной из последних монографий автора «Один народ: три судьбы. Тувинцы России, Монголии и Китая в сравнительном контексте» (Монгуш, 2010b). Общая характеристика этнического состояния современных тувинцев характеризуется ею следующим образом: тувинцы «представляют собой этнос, состоящий из этнического ядра, сосредоточенного в Республике Тыва, и этнической периферии – компактных групп, отделенных от основной части и живущих дисперсно в Монголии и Китае» (Там же: 11). В целом тувинцев Монголии и Китая автор предпочитает называть этническими (или этнолокальными) группами (теоретические обоснования автора мы рассмотрим далее).

Можно констатировать, что на сегодня в российском тувиноведении сложилось целое «южное» направление исследований субэтнических групп тувинцев Монголии и Китая, защищены диссертации (Айыжы, 2002; Монгуш, 2005; Баярсайхан, 2009; Гансух, 2009; и др.), опубликованы многочисленные статьи, монографии (Байярсайхан, 2015; Серен, 2000,2006, 2009; Монгуш, 2002, 2010b, 2012d, 2013; Юша, 2014b; и др.) и даже исследования визуальной антропологии – фотоальбомы (Юша, 2014а). Важным фактором для развития научного знания о тувинцах Монголии стало международное сотрудничество ученых Тувы и Монголии, которое наладилось в последние годы, в частности между Тувинским институтом гуманитарных и прикладных социально-экономических исследований и Институтом истории Академии наук Монголии.

Другой вектор исследований – «северное» направление – в Красноярском крае, где в районе реки Ус проживает также локальная группа тувинцев, на которую обратили внимание прежде всего ученые из Сибирского федерального университета (СФУ). Кафедра всеобщей истории СФУ начала исследовать усинских тувинцев чуть более десяти лет назад. Ее сотрудники (Т.Н. Журавель, В.Г. Дацышен, В.П. Кривоногов, Я.С. Михайлова) выезжали в с. Ус, проводили опросы тувинцев, изучали их историю, особенности языка (Журавель, 2012; 2015; Михайлова, 2014; Кривоногов, Михайлова, 2014; Krivonogova, Mikhailova, 2015; Дацышен, 2017; Кривоногов, 2017). В последние несколько лет усинские тувинцы также стали объектом пристального внимания и филологов из Тувинского государственного университета (Сувандии, 2016; Куулар, 2016; Куулар, Сувандии, 2016; Соян, 2016а; 2016b; 2016с).

Для исследователей, предпочитающих работать «в поле», собирать ценный этнографический материал, а затем его обрабатывать и представлять результаты работы, часто постановка и решение теоретических вопросов не имеют столь важного значения. Это отчасти понятно. Однако надо сказать, что без этого этнографическая наука теряет общие перспективы, а также, как пишет М.В. Монгуш, смысловое разнообразие используемых терминов не только затрудняет, но подчас и искажает понимание и без того сложной этнической реальности (Монгуш, 2010b: 8). Для изучения этнических групп тувинцев она предлагает определиться с терминологией выделяемых групп, выявляя в том числе отличия одних групп от других. Так, ссылаясь на Р.Г. Кузеева и В.Я. Бабенко (Кузеев, Бабенко, 1985; 1992), автор рассматривает отдельно этнические и этнографические группы тувинцев. Согласно Кузееву и Бабенко, подобные группы различаются по признаку территории формирования и функционирования. Этнографические группы складываются на основной этнической территории и не изолированы от этнического ядра. Они участвуют в процессе этнической консолидации, в поступательном этнокультурном развитии этноса. Отличие этнографических групп от основного массива состоит в языковых особенностях, в материальной и духовной культуре. Тем самым М.В. Монгуш к этнографическим группам тувинцев относит жителей местности Кунгуртуг Тере-Хольского кожууна, а также тувинцев-тоджинцев (Монгуш, 2010b: 8–9). Этническими же группами Кузеев и Бабенко называют те осколки этноса, которые в силу исторических причин оказались вне основной территории этноса и, следовательно, в отрыве от него. Тем самым тувинцы Монголии и Китая, считает М.В. Монгуш, могут быть отнесены к этническим группам. Эти группы функционируют в отличных, чем на основной территории расселения, условиях, их этническое развитие протекает несколько иным образом, отличаясь от материнского этноса интенсивностью, направленностью и особенностями этнокультурных процессов (Там же: 9-10).

Исследователь также учитывает в качестве оторванных от материнского этноса тувинцев (осколков) этносы тофаларов и сойотов, но признает тот факт, что они образовали самостоятельные этнические единицы (Там же: 14; а также: Монгуш, 2012с).

Несмотря на комплексность исследований этнических групп тувинцев М.В. Монгуш, продолжение изучения отдельных аспектов жизни данных групп другими авторами, надо сказать, что общее представление обо всех этнических группах тувинцев, проживающих обособленно от основного этноса или существенно отличающихся от основной массы тувинцев, еще не сформировано. Так, М.В. Монгуш, называя этнические группы, например, обходит молчанием еще одну локальную группу тувинцев, которая проживает компактно и отдельно от тувинцев Тувы – усинских тувинцев. Их численность несравнимо меньше, чем тувинцев в Монголии, но тем не менее исследователи (В.Г. Дацышен, В.П. Кривоногов, Н.Д. Сувандии, Е.М. Куулар и др.) также считают их отдельной этнической – субэтнической группой тувинцев. В свете вышеназванной классификации Кузеева и Бабенко, тех характеристик, которые были им даны красноярскими историками и тувинскими филологами, к ним также применим термин этнической (в нашем случае – субэтнической) группы.

Еще одна проблема касается монгольских тувинцев. Они чаще всего исследователями рассматриваются как некая единая общность, отличная от тувинцев, скажем, Китая. Однако такое обобщение не совсем корректно, учитывая тот факт, что тувинцы Монголии проживают не столь компактно и не высказывают своего единства. Здесь нет единой субэтнической группы. Ученые выделяют в составе тувинцев Монголии несколько групп, проживающих в нескольких аймаках и имеющих разные самоназвания. В целом исследователи называют группы алтайских урянхайцев (алтайских тувинцев), цаатанов (тувинцев-оленеводов), дархатов. Соответственно, нет какого-то общего понимания того, сколько насчитывается субэтнических групп тувинцев как в Монголии, так и в целом. Если этнографические, фольклористические изыскания ведутся давно и плодотворно, то в этносоциологическом плане наши знания о выделяемых группах еще фрагментарны.

Я также ставлю под сомнение целесообразность разделения этнографической и этнической групп – по крайней мере тувинцев – по двум самым важным соображениям.

Во-первых, в случае с тувинцами-тоджинцами нельзя столь однозначно сказать, что они находятся на основной этнической территории. Район их проживания является одним из районов Республики Тыва (причем крупнейшим по масштабу территории), тем не менее расположен несколько обособленно в силу климатических особенностей и транспортное сообщение его с остальной Тувой не столь простое: нерегулярное авиасообщение, сложная сухопутная дорога или речное судоходство, но только в летний период. Это наименее населенный район, который в силу сурового климата был отнесен к районам Крайнего Севера. Местное население, проживающее в таежной, горной местности, традиционно занимается оленеводством (Вайнштейн, 1961), хотя за постсоветский период численность оленеводов и их стад значительно уменьшилась (Доржу, Кучумова, 2016). У них особая языковая ситуация, иная форма хозяйствования. Если рассматривать с точки зрения процессов консолидации тувинцев, то, очевидно, можно сказать, что жизнь тоджинцев двигается в сторону определенной нивелировки локальных особенностей, слияния их с общим этносом, но эта тенденция носит общий характер (экономический кризис вынуждает людей отказываться от традиционного хозяйствования, сокращать поголовье стад, хозяйств, мигрировать). Тем не менее целый ряд факторов до сих пор обуславливают хозяйственную и культурную обособленность местного населения от остального населения республики, которая так интересует особенно представителей зарубежной антропологии (Донахо, 2006; 2008; см. также: Монгуш, 2013а). Для наших иностранных коллег тувинцы-тоджинцы интересны именно как коренной малочисленный народ с сохранившимися архаическими формами хозяйствования, что найти в остальной части Тувы (не говоря уже о городах) крайне проблематично.

Во-вторых, вспомним о том, что научное знание, изучающее этнические культуры, как никакое другое имеет большое социальное значение, выполняет социальные функции. В частности, это изучение направлено на сохранение традиционных культур. Отделяя этнографические группы, которые, по определению этнографии, участвуют в процессе этнической консолидации и отличаются от основной части этноса лишь рядом особенностей языка и культуры, от этнических групп, которые проживают обособленно, мы тем самым практически классифицируем первые как неизбежно сливающиеся с этносом. Тем самым первые чаще всего рассматриваются как объекты, имеющие меньшие по значимости культурные особенности. Отчасти это и происходит сейчас в форме упомянутого «крена» в этнографическом тувиноведении, когда исследователей стали больше интересовать зарубежные тувинцы. Я полагаю, что рассмотрение групп тувинцев безотносительно к территориальному признаку в целом как однопорядковые объекты для исследований – как субэтнические группы – позволит обращаться к тувинцам-тоджинцам, к тувинцамца-атанам (оленеводам Монголии) и др. для решения в том числе общих задач сохранения традиционной культуры.

Предлагая говорить в целом о субэтнических группах в отношении упомянутых групп тувинцев, тем не менее я осознаю целый ряд и других исследовательских проблем, в том числе остро дискуссионного характера. Например, выделяемые субэтнические группы, помимо территориального признака (вхождения территории проживания в состав Тувы или нет), могут отличаться друг от друга тем, что они формировались в разных условиях, при разных обстоятельствах и их обособление происходило на разных этапах формирования этноса тувинцев как политического образования. Так, усинские тувинцы в период формирования основного этноса проживали на территории Российской империи, но находились под властью сначала Цинской империи, затем – Тувинской Народной Республики (Дацышен, 2009). Это обусловило их связь с «материнским» этносом, в отличие от сойотов и тофаларов, которые были отрезаны от тувинской политической организации, что позволило им развиваться как самостоятельным этническим образованиям. Этнополитические процессы «разделили» характер особенностей субэтнических групп: в одних случаях они отличаются от основной массы тувинцев культурно-хозяйственными чертами (тувинцы-тоджинцы, усинские тувинцы), в других – и культурно-хозяйственными, и политическими (группы тувинцев Монголии и Китая). Причем если внимательно рассматривать особенности этнической и политической истории тувинцев республики, а также субэтнических групп тувинцев, то мы осознаем, что поднимется целый пласт малоизученных проблем этногенеза тувинцев в целом. В клубке взаимосвязанных вопросов понадобится учитывать и многовековую историю родоплеменных групп Саяно-Алтая, и политическую историю России, Китая, Монголии, и появившуюся в начале XX в. самостоятельную политическую историю Тувы… Здесь вспоминается название одной из книг В.Г. Дацышена – «Саянский узел» (Дацышен, Ондар, 2003), который очень емко, на наш взгляд, передает эту мысль. Проблема субэтнических групп тувинцев, решаемая комплексно, позволяет поднимать целый узел взаимосвязанных вопросов, важных как для этнографов, антропологов, так и для историков, политологов и пр.

Теперь перейдем к вопросу о внутриэтнических процессах – не самой популярной на сегодня теме. Почему? Потому что актуальным вопросом национальной политики России сегодня считается упрочение общероссийского гражданского самосознания. То же направление научных исследований приоритетно для теоретических воззрений В. А. Тишкова (Тишков, 2003) и ряда других авторов. В этих условиях, а также после многократно обсужденной темы клановости, землячества, трайбализма в российской, региональной общественной жизни, что расцвели в 1990-е гг., тема не просто региональной и этнической идентичности, но внутри-этнических различий – практически не развивается, поскольку, очевидно, не имеет социального заказа.

Однако если абстрагироваться от социальных запросов, конечно же, существенным образом влияющих на ход и характер научных исследований, то следует вспомнить, что этносы признаются как сложные образования с внутренней структурой (мезоструктурой). В их состав входят родственные группы, устойчивые территориальные общности, некоторые профессиональные категории и т. д. (Арутюнян, Дробижева, Сусоколов, 1998: 216–217). Также считается, структуру этноса составляют ядро этноса, этническая периферия, этнические диаспоры. Уже обсуждавшаяся выше тема субэтнических групп тоже составляет дискурс состава этноса.

Если же говорить об этнических процессах, то этнологи разделяют их на объединительные и разделительные – с соответствующими конечными результатами (Свод этнографических…, 1988:51–52). К разделительным, например, относятся парциация, сепарация, а также дисперсизация (Там же). Но судя по трактовкам авторов, все эти виды процессов имеют явный деструктивный для этноса характер. А если говорить только о том, что этнолокальные территориальные группы одного этноса продолжают сохранять этноразделительные самоидентификации? Не столь явно деструктивные, а лишь свидетельствующие о сложносоставности этноса. Отдельные авторы осторожно пытаются говорить о территориальной разобщенности (Узунян, 2015).

Чтобы не углубляться в споры относительно состава мезоструктуры этноса, классификации ее составных элементов, критериев выделения таксономических единиц (хотя, безусловно, это важная тема), я предложила воспользоваться термином «субэтнические дифференциации» (Ламажаа, Намруева, 2018), подразумевая под ним разные разделительные, различительные процессы, явления в этносоциальной жизни, которые имеют в своей основе сложносоставной характер мезоструктуры этносов, выражают групповые формы этнической (субэтнической) идентичности, но не подразумевают собственно процессы субэтнизации как разделения, раскола этноса, появления новых субэтнических групп.

Именно эти процессы, на мой взгляд, и наблюдаются в современной Туве, и именно они определяют также сложную социокультурную жизнь общества. При этом можно говорить о разных формах проявления субэтнических дифференциаций – декларируемых и недекларируемых.

Но прежде несколько слов об этногенезе тувинцев. Временем сложения первоначальных основ социально-этнической общности тувинцев М.Х. Маннай-оол считает VI–XII вв. (Маннай-оол, 2004:119), а собственно же этнос с самоназванием «тувинцы» на территории Тувы сформировался в XVII в., главным образом в XVIII – первой половине XIX в. (Там же: 129). Тува неоднократно завоевывалась, входила в состав различных ханств, общество подвергалось различным воздействиям, но в целом его деление продолжало строиться по родоплеменному принципу. И тувинцы проживали, точнее – кочевали в пределах родовых территорий – кочевий, границы которых определялись по природным маркерам. Основы новой самоидентификации тувинцев, дальнейшей социальной дифференциации были сформулированы в результате политики государства-завоевателя – Маньчжурской империи. Китайцами в Туве были образованы шесть больших хошунов (основных административных единиц Маньчжурской империи в Монголии и Туве) и несколько управляемых отдельно сумонов. Наибольшим из первых шести хошунов Тувы был Кемчикский (Хемчикский) хошун, занимавший территорию от р. Элегест до хребтов Сайлюгем, состоял он из 27 сумонов. Тесенгольский (или Оюннарский) хошун располагался на восток от р. Элегест по обоим склонам Танну-ола. Третий – Салчакский (Хемгольский) – хошун занимал юго-восток Тувы, четвертый – Тоджинский (или Тоджинорский) – северо-восток Тувы. Точных границ между сумонами и хошунами не было. Численность населения была разной на территориях, люди постоянно кочевали (Прокофьева, 2011:55). В дальнейшем составы хошунов несколько менялись. В целом, как пишут З.В. Анайбан и М.Х. Маннай-оол, установление административного деления, основанного главным образом не на родовом, а на территориальном принципе, способствовало стиранию племенных различий. Общее этническое самоназвание тувинцев тыва-кижи окончательно сложилось к началу XIX в. (Анайбан, Маннай-оол, 2013: 22). Лишь особую группу в составе тувинцев – восточных тувинцев-тоджинцев этнографы, в частности С.И. Вайнштейн, назвали субэтнической (Вайнштейн, 1961).

В целом, как пишут исследователи, основой социальной структуры общества тувинцев был род, который считался по отцовской линии. Вся родня (по отцовской линии) составляла одно поселение (аал), который назывался по имени главного человека в роду. Родовым связям, родовой идентификации, знанию своего рода придавалось огромное значение. Тем не менее внутренняя структура этноса была сложнее.

В поздний маньчжурский период (вторая половина XIX – начало XX в.) исследователи предпочитали употреблять термины «родоплеменная группа» или «племя». Наиболее распространенными родоплеменными названиями у тувинцев были: иргит, кужугет, кыргыз, маады, монгуш, ондар, ооржак, салчак, сарыг, cam, соян, тонгак, тумат, тюлюш, уйгур, хертек, ховалыг, хомушку, чооду и др. Многие из этих названий сохранились и ныне в фамилиях тувинцев. Со второй половины XX в. стало очевидно, что родоплеменные идентичности стали уступать административным, территориальным. В целом тувинцы условно делятся на западных, южных и восточных, причем последние считаются собственно субэтнической группой – тувинцы-тоджинцы (они также вошли в состав коренных малочисленных народов Севера). Эта дифференциация также отмечается и в диалектах тувинского языка. Согласно Ш.Ч. Сат, имеется четыре диалекта: центральный (Дзун-Хемчикский, Сут-Хольский, Овюрский, Улуг-Хемский, Пий-Хемский, северо-западная часть Тандинского района), западный (Бай-Тайгинский, Монгун-Тайгинский, Барун-Хемчикский), юго-восточный (Тандинский от Элегеста, Межегея, далее Тес-Хемский, Эрзинский районы), северо-восточный, т. е. тоджинский с таежным и речным говорами. Кроме того, согласно этой классификации, существует два переходных говора: каахемский и терехольский (Сат, 1987: 24–25).

Исторические события XX в. не смогли полностью изменить основы социальной структуры этноса. Для тувинцев значимым фактором в первую очередь стала кампания по оседлости и коллективизации, развернутая в конце 1940-х – начале 1950-х гг. в продолжение курса на социализм, который был взят в Туве (еще будучи в качестве отдельного государства – Тувинской Народной Республике) в 1929 г. (Ламажаа, 2011: 68–75). Тогда кочевые аратские хозяйства объединялись, тувинцы переводились на оседлость, было провозглашено создание советских тувинцев. И долгие годы подчеркивание связей со своим родом воспринималось как «родовизм», «улусизм», «местячковость», «узколобый патриотизм». Подобные проявления пресекались партийными органами, за них могли снять с работы и даже сажать в тюрьмы. Но, как подчеркивает М.В. Монгуш, родовое деление, родовая идентичность не теряли своей значимости, их роль в социальном контексте всегда оставалась существенной: по родам формировалось селение, каждый род в прошлом имел свое знамя, буддийский храм, оваа (Монгуш, 2010b: 165–166). В начале 2000-х гг. В.С. Донгак в социологическом исследовании определила, что внутри-родовые связи существенно влияют на самоидентификацию почти половины современных тувинцев – 46,2 % (Донгак, 2003:14).

В 1990-е гг. общий процесс национального возрождения в российских регионах выразился в широком обсуждении темы возрождения народных традиций, проведении мероприятий разного уровня, восстановлении родовых идентичностей, практике усиления родоплеменных связей в разных формах.

Декларируемой формой субэтнической дифференциации я назвала события, мероприятия, наименования, публичные выступления и акции – все то, что подчеркивается инициаторами и субъектами действий в качестве возрождаемой традиционности этнической культуры, когда родовое, родоплеменное деление признается необходимой частью традиционной культуры. Среди подобных явлений утверждение правила: каждый человек обязан знать своих предков, свою генеалогию, свой род до определенного колена. Распространенными стали сборы представителей родов – у родовых мест, с приглашением шаманов, восстановление и освящение родовых храмов и культовых объектов (оваа). Средствами и силами членов одной кровнородственной группы строятся буддийские храмы и буддийские ступы (Монгуш, 2010b: 167). Тема знания родовых корней развивается местными учеными при поддержке властей. Тувинским государственным университетом в 2010–2011 гг. проводился республиканский конкурс «Древо рода: откуда я? Кто там?». Некоторые из его участников посчитали свою родословную до 13-го колена.

Если декларируемые формы субэтнических дифференциаций решают задачи восстановления традиций, то недекларируемые – разворачиваются без постановки высоких целей, в сфере социальных, бытовых отношений, в том числе для решения групповых экономических и политических задач.

В условиях социальной аномии, социально-экономического и политического кризиса по всей России с начала 1990-х гг. возобладавшие архаические формы социальных взаимоотношений и культурных смыслов приобрели также характер деления тувинцев по родовым, земляческим признакам. Когда окружающий мир стал восприниматься опасным, враждебным, представления о тех, кого можно считать своими, конкретизировались в первую очередь до расширенной семьи – рода. Возобладала тактика семейного коллективного выживания, увеличение доли сложных семей, даже в городских поселениях (см. об архаизации: Ламажаа, 2012а: 192–200). Востребованными оказались традиционные нормы и представления, связанные с родовой взаимопомощью. Первые частные предприятия в Туве основывались по признаку родства, клановости, что далеко не всегда было в плюс самому бизнесу, поскольку главным кадровым принципом была не квалификация, а родственная связь, и надежды при этом возлагались в первую очередь на преданность и надежность принятого родственника (Монгуш, 2010b: 168).

Политическая сфера республик стала одной из главных арен для разворачивания субэтнической дифференциации, особенно на рубеже XX–XXI вв. И там, и там расцвели клановые структуры во власти. Принципы кадровой политики, продолжающиеся базироваться на принципах работы партийной номенклатуры, существенно дополнились и архаическими социальными сетями. Усиление родоплеменных начал распространилось как в «низах» общества, так и в «верхах». Сплочение у руля власти большой семейно-родоплеменной и районной группы, привлекшей на свою сторону своих сторонников на основании личной зависимости, означало реанимацию древней традиции кочевой культуры – клановости во власти (Ламажаа, 2010b).

В обыденном сознании тувинцев существование групп внутри этноса признается, как признаются сложные взаимоотношения между представителями разных групп. Тувинский народный фольклор содержит в себе немало песен и частушек, в которых в шуточной или бранной форме дается характеристика тому или иному роду. Эта характеристика подчас бывает нелицеприятной, иногда напоминает «дразнилку», но может быть и совершенно безобидной. Цель ее не только противопоставить один род другому, но и подчеркнуть наиболее характерную черту конкретного рода (Монгуш, 2010b: 166). Например, собиратель тувинского фольклора Г.Н. Курбатский вычленил сквозь фольклорные формы тему межродовых характеристик и перечислил: донгаки считаются чрезмерно гордыми, монгуши – независимыми и кичливыми, ондары – грубыми и колкими, саая – жадными и ненасытными, хертеки – невезучими, ховалыги – клеветниками, хомушку – сплетниками, салчаки – черствыми. Передаваясь из уст в уста, эти характеристики часто становились устойчивыми стереотипами, отличающими один род от другого (Курбатский, 2001:193–194). В постсоветское время эти стереотипы вновь вышли из фольклорных кладовых в сферу общения. Также тувинцы получили возможность идентифицировать себя по административному признаку (часто противопоставляя себя другим группам): тес-хемские, улуг-хемские, пий-хемские, барун-хемчикские, дзун-хемчикские, монгун-тайгинские, сут-хольские, эрзинские, тоджинские и др.

Подобное деление, групповая самоидентификация и идентификация воспринимаются не столь однозначно в сообществах. Тема обособленности, противопоставления родоплеменных групп тоже стала очевидной, широко обсуждаемой в обществе, в СМИ – в самых разных тональностях, хотя и не любимой властью. В том числе, например, в общественном дискурсе стали обсуждать родоплеменную принадлежность руководителей республики в течение всего XX в. и делать заключения о том, что возвышение одного человека является, с одной стороны, следствием усиления позиций его кожууна, а с другой стороны – влечет за собой укрепление позиций территории и духа его населения. Подобные обсуждения имеют как сторонников, так и противников данной дифференциации, причем чаще всего в зависимости от того, к какому лагерю примыкает участник дискуссии: к лагерю выигравшей группы, к лагерю проигравшей или вовсе не к той и не другой, если это представитель иной национальности.

Так, этносоциальные процессы в современной Туве и изучение состава тувинского этноса на сегодня также свидетельствуют о том, что тувинская культура не является гомогенной, она находится в постоянном движении, и важные тенденции в этом движении имеют характер различительности, обособленности. Есть в этом и основа, восходящая к особенностям этногенеза, но и появляются новые проявления разделительности.